Каталожные карточки были самые обычные: название книги и ее номер напечатаны на машинке, а ниже добавлен от руки список читателей и дат. По пути в Оксфорд мы заскочили в «Райман» и запаслись толстенной пачкой резинок для денег. Теперь я мог складывать нужные карточки в том же порядке, в каком нашел. Я потратил кучу времени, чтобы перелопатить все ящики, и в итоге набил карточками огромный черный мешок для мусора. Думаю, весь шкаф целиком был бы не сильно тяжелее.
– Да надо было просто забрать его, и все тут, – сказал я, и Найтингейл обратил мое внимание на то, что шкаф привинчен к полу.
Перекинув мешок через плечо, я, слегка пошатываясь, двинулся вслед за наставником обратно, в сторону большого зала. И решил-таки спросить, чьи имена видел на стене над лестницей.
– Это, – ответил Найтингейл, – мемориал павшим воинам.
Поманив меня к правой лестнице, он поднял «светлячок» повыше, чтобы было видно самые верхние имена.
– Кампания на полуострове, – указал он на несколько первых. – А это Ватерлоо.
Только одно имя.
Еще полдюжины за Крым, два за мятеж в Индии и еще пара десятков за различные колониальные войны девятнадцатого века. В общей сложности больше, чем за Первую мировую – там всего двадцать.
– С немцами был заключен договор, запрещающий использование магии в военных действиях, – сказал Найтингейл. – Это мы его предложили.
– И наверняка подняли себе рейтинг, – сказал я.
Найтингейл подвел «светлячок» к списку павших во Второй мировой.
– А вот и Гораций, – сказал он, и шар ярко осветил надпись: ГОРАЦИЙ ГРИНУЭЙ, КАСТЕЛЛИ, 21 МАЯ 1941 ГОДА.
– А вон Сэнди, и Чемберс, и Паскаль.
Шар скользил вдоль длинных колонок имен. Здесь были те, кто пал в Тобруке и Арнеме, и в других городах – мне смутно вспоминались уроки истории, где про них рассказывали. Но большинство перечисленных здесь погибло 19 января 1945 года, в месте под названием Эттерсберг.
Положив черный пакет на пол, я засветил собственный «светлячок», достаточно яркий, чтобы можно было разглядеть все помещение. Мемориальные надписи покрывали сверху донизу две его стены. В общей сложности наверняка не одна тысяча имен.
– Вот Донни-Лапчатый, прорвался через блокаду Ленинграда без единой царапины, а потом подорвался на мине. Вот Смити, он высадился с десантом союзников в Дьеппе. Вот Руперт Дэнс, или, как мы его звали, Ленивая Задница…
Найтингейл умолк. Заметив, что на его щеках блестят слезы, я поспешно отвернулся.
– Иногда кажется, что все было так давно, а иногда…
– Сколько? – не выдержал я.
– Две тысячи триста девяносто шесть, – тихо сказал Найтингейл. – Трое из пяти английских магов призывного возраста. А из тех, кто выжил, многие были либо тяжело ранены, либо находились на грани безумия и уже больше никогда не возвращались к магии.
Он повел рукой, и «светлячок», скользнув обратно, завис над его ладонью.
– Думаю, мы слишком углубились в прошлое.
Я свой тоже приглушил и, взвалив на плечо мешок, последовал за шефом к выходу. По пути спросил, кто вырезал на стене эти имена.
– Это сделал я, – ответил Найтингейл. – В госпитале нас заставили выбрать себе какое-нибудь занятие для свободного времени. Я выбрал резьбу по дереву и не стал никому объяснять свой выбор.
– Почему не стали?
Мы свернули в один из технических переходов.
– Врачей и без того тревожило мое угнетенное состояние.
– Но почему вы вырезали эти имена?
– Ну, – сказал он, – кто-то же должен был это сделать, а кроме меня все равно никого не осталось. И потом, я испытывал глупую надежду, что это мне поможет.
– Помогло?
– Нет, – ответил наставник, – не очень.
Мы вышли через кованые ворота и остановились, щурясь на заходящее солнце. Я и забыл, что на улице еще светло. Найтингейл закрыл ворота и спустился вслед за мной по лестнице. Тоби уснул на нагретом капоте «Ягуара», предварительно как следует потоптавшись по нему грязными лапами. Найтингейл нахмурился:
– Зачем мы держим этого пса?
– Он забавляет Молли, – ответил я, скидывая мешок на заднее сиденье. Звук открывающейся дверцы разбудил Тоби – он соскочил с капота, забрался на сиденье и тут же снова уснул. Мы пристегнули ремни, и я включил мотор. Бросив последний взгляд на заколоченные окна старой школы, я развернул машину, чтобы поскорее двинуться отсюда обратно в Лондон.
Было уже темно, когда мы наконец выехали на М25 и влились в стандартную вечернюю пробку. С востока наползали тяжелые серые тучи, и вскоре по лобовому стеклу заплюхали крупные капли дождя. Старомодный рычаг «Ягуара» работал прекрасно, чего отнюдь нельзя было сказать о дворниках.
Найтингейл всю дорогу молчал, отвернувшись к окну. Я тоже не пытался завести разговор.
Мы уже сворачивали на Вествей, когда зазвонил мой мобильный. Я включил громкую связь. Звонил Эш.
– Я вижу ее! – прокричал он. На заднем плане слышался шум толпы и стук подошв по асфальту. Я переключил звук на колонки машины.
– Где ты?
– В клубе «Пульсар».
– А ты уверен, что это она?
– А кто ж еще? Высокая, худая, бледная, с длинными черными волосами. Пахнет смертью, – перечислил Эш.
