Я оставил вербовку Хейзел Мид на долю девочек и больше ее не видел, пока Сидрис не привела ее к нам домой двумя неделями позже. Однако еще раньше Вайо мне доложила, что возникла проблема, касающаяся партийной дисциплины. Ячейка Сидрис была уже полной, а она непременно хотела зачислить Хейзел Мид к себе. Во-первых, это не положено, а во-вторых, девочка еще слишком мала. Согласно нашим правилам, вербовке подлежали только взрослые – от шестнадцати и старше.
Я передал доклад Вайо Адаму Селену и исполнительной ячейке.
– Как мне представляется, – сказал я, – система трехчленных ячеек должна нам служить, а не сковывать. Не вижу ничего дурного, если в ячейке у камрада Вивиан будет на одного человека больше. По-моему, нам это ничем не грозит.
– Согласен, – отозвался проф. – Но предлагаю не включать нового камрада в ячейку Вивиан. Девочке ни к чему знать остальных, разве что по ходу дела потребуется. Кроме того, не думаю, что следует вербовать такого ребенка. Главный вопрос – именно возраст.
– Согласна, – откликнулась Вайо, – я тоже хотела поговорить о ее возрасте.
– Друзья, – сказал Майк робко (такой тон прорезался у него впервые за несколько недель – в последнее время это был уверенный в себе руководитель Адам Селен, а вовсе не скучающая одинокая машина), – возможно, я должен был предупредить вас, но я уже сделал несколько подобных исключений. Мне казалось, что тут особо обсуждать нечего.
– Все правильно, Майк, – успокоил его проф, – председатель имеет право на собственное суждение. И сколько же у нас человек в самой большой ячейке?
– Пять. Это двойная ячейка – трое и двое.
– Порядок. Дорогая Вайо, разве Сидрис предлагает дать этому ребенку статус взрослого партийца? Сказать ей, что мы замышляем революцию… со всем кровопролитием, хаосом и возможным поражением?
– Именно этого она требует.
– Дорогая леди, мы ставим на кон нашу жизнь, но мы достаточно взрослые, чтобы это понимать. Тут необходимо эмоциональное представление о смерти. Дети редко способны поверить, что смерть грозит им лично. Зрелость, если хотите, можно определить как возраст, в котором человек осознает, что должен умереть… и принимает приговор без страха.
– Проф, – сказал я, – среди моих знакомых есть большие и рослые детки. Готов поставить семь против двух, что и в Партии таких наберется немало.
– Не спорю, дружище. Зато держу пари, что по меньшей мере половина из них не соответствует нашим требованиям; боюсь, под занавес нам еще придется убедиться в этом на собственной шкуре.
– Проф, – настаивала Вайо, – Майк, Манни! Сидрис уверена, что девочка уже взрослый человек. И я думаю так же.
– Ман? – спросил Майк.
– Давайте как-нибудь познакомим с ней профа, пусть сам решает. Меня она купила со всеми потрохами. Особенно своими боевыми качествами. Иначе я не стал бы и разговаривать.
Мы разошлись, оставив вопрос открытым. Вскоре Хейзел появилась у нас за обедом в качестве гостьи Сидрис. Она не подала виду, что помнит меня, и я повел себя так же. Гораздо позже Хейзел рассказала, что признала меня с ходу, и не только по левой руке, но в основном потому, что запомнила, как меня увенчала колпаком и расцеловала высокая блондинка из Гонконга. Более того, Хейзел сразу раскусила маскарад Вайо, узнав ее по голосу. Голос-то изменить труднее всего, как ни старайся.
Но Хейзел держала рот на замке. Даже если она поняла, что мы члены конспиративной организации, то ничем этого не выдала.
Из ее истории можно понять, как выковался этот стальной характер. Ее сослали вместе с родителями таким же крохотным ребенком, как и Вайо. Отец погиб от несчастного случая на принудительных работах, причем мать винила в его смерти Администрацию, которая всегда наплевательски относилась к технике безопасности. В пять лет девочка лишилась и матери. Отчего та умерла, Хейзел не знала; она тогда уже жила в интернате, в котором мы ее нашли. Не знала она и за что сослали родителей – возможно, за подрывную деятельность, если, как думала Хейзел, осуждены были оба. Скорее всего, именно от матери она унаследовала беспощадную ненависть к Администрации и коменданту.
Семья, державшая интернат, позволила девочке остаться. Хейзел меняла детям подгузники и мыла тарелки с того возраста, как ей стало хватать роста. Она сама научилась читать, могла изобразить печатные буквы, но по-настоящему писать не умела. Знание математики ограничивалось у нее способностью считать деньги, которые дети добывали разными неправедными путями.
