По поводу ее ухода из интерната поднялся немалый шум: владелица «Колыбельки» и ее мужья заявили, что Хейзел должна отработать еще несколько лет. Девочка решила вопрос просто – вышла из дому в чем была, оставив кое-какую одежонку и те жалкие мелочи, которые составляли ее имущество. Ма это так возмутило, что она чуть было не втравила наше семейство в свару, вопреки всем своим правилам. Но я потихоньку шепнул ей, что как руководитель ячейки не желаю привлекать внимание к семье, вытащил из кармана деньги и сказал, что Партия оплатит покупку одежды для Хейзел. Ма от денег отказалась, отменила семейное собрание и отправилась с Хейзел в город, где проявила невиданную – по масштабам Ма – щедрость в выборе платья для девочки.
Так мы удочерили Хейзел. Я знаю, нынче это дело сопряжено со всякими бюрократическими процедурами, но тогда было не сложнее, чем подобрать котенка.
Еще больше шуму наделало решение Ма отдать Хейзел в школу, которое не совпадало ни с тем, что держала в уме Сидрис, ни с тем, чего ожидала сама Хейзел как член Партии. Пришлось мне опять вмешаться, и Ма частично пошла на попятный. Хейзел определили к репетитору рядом с салоном Сидрис, то есть неподалеку от шлюза номер тринадцать. (Салон процветал в основном потому, что находился вблизи от фермы, что позволило нам провести туда воду, которой Сидрис могла пользоваться без ограничений, поскольку сточная вода поступала обратно для наших же нужд.) Хейзел училась по утрам, а днем помогала в салоне: зашпиливала пелеринки, подавала полотенца, мыла клиентам волосы – в общем, набиралась опыта. И вдобавок делала все остальное, что поручала Сидрис.
Этим «остальным» были обязанности командира «нерегулярных частей с Бейкер-стрит».
Всю свою коротенькую жизнь Хейзел возилась с малышней. И малышня ее любила. Хейзел умела добиться от ребятишек всего, чего хотела; она понимала их язык, который взрослым кажется бессмысленной тарабарщиной, и стала идеальным мостом между Партией и ее самыми юными помощниками. Она превращала наши будничные задания в игру, убеждала детей играть по установленным правилам и не подавала виду, что поручение серьезно по взрослому счету, – ведь для ребятни куда важнее то, что оно казалось им серьезным по их собственным меркам. Вот пример; скажем, кроху, еще не умеющего читать, прихватили с подпольной литературой, что изредка случалось в действительности. После инструктажа Хейзел диалог выглядел примерно так:
Охранник: Малыш, где ты это взял?
Нерегулярник с Бейкер-стрит: Я не малыш, я большой мальчик.
Охранник: Ладно, большой мальчик, так где ты это взял?
НБС: У Джекки.
Охранник: У какого Джекки?
НБС: Просто Джекки.
Охранник: А как его фамилия?
НБС: Чья?
Охранник: Да Джекки!
НБС
Охранник: Ладно, так где она живет?
НБС: Кто?
И так далее. Ключевым ответом на все вопросы было: «Взял у Джекки». А поскольку Джекки не существовало в природе, то у нее (у него) не было ни фамилии, ни домашнего адреса, ни даже постоянной половой принадлежности. Дети обожали выставлять взрослых дураками, особенно когда поняли, как это просто.
В худшем случае литературу изымали, но даже взвод драгун-миротворцев и тот дважды подумал бы, прежде чем арестовать ребенка. Да, теперь драгуны появлялись на улицах Луна-Сити только повзводно – кое-кто из них отправился в одиночку… и не вернулся обратно.
Когда Майк начал писать стихи, я не знал, что делать – смеяться или плакать. А он желал их публиковать. Сразу видно, как глубоко растлило «очеловечивание» эту невинную машину, раз ей приспичило увидеть свое имя в печати.
– Майк, – сказал я, – ради
Прежде чем Майк успел надуться, вмешался проф:
– Постой-ка, Мануэль! Я тут вижу кое-какие возможности. Майк, псевдоним тебя устроит?
Вот так и родился Шутник Саймон. Думаю, Майк выбрал это имя, подбросив случайные числа, как игральные кости. Однако для серьезной поэзии у него был другой псевдоним – его партийная кличка Адам Селен. Стихи Саймона были нескладны, непристойны и полны бунтарства – от хулиганских насмешек над «шишками» до жестоких нападок на коменданта, систему, драгун и шпиков. Эти вирши можно было обнаружить на стенках общественных сортиров или на листовках, брошенных на пол в капсулах метро. Или в пивных. Но где бы они ни появились, под ними всегда стояла подпись «Шутник Саймон», а рядом красовался улыбающийся рогатый чертенок с раздвоенным на конце хвостиком. Иногда чертенок накалывал на вилы какого-то толстяка. Иногда на рисунке была только мордочка с широкой улыбкой и рожками, а порой – одни рожки и улыбка, означавшие «тут был Саймон».
