Он отпил из пиалы обжигающий тай, который вопреки моей просьбе принес слуга, всё же нравы кочевников тот знал лучше, я, в такую жару, могла лишь мечтать о прохладном бассейне, наполненным ароматическим маслом и лепестками пиона, вазочке фруктового щербета, дожде, ну или на крайний случай, ледяной бочке, но туареги могли хлестать черный и густой тай, в котором стояла ложка, в любое время дня или ночи. Поэтому поблагодарив Хабира за сообразительность и отпив из бокала прохладную воду с мятой, я поощрила Тирбиша к дальнейшему рассказу.
— Я вся внимание, брат.
Тирбиш вынул сложенную карту, она немного отличалась от моей, а еще на ней разноцветными символами было отмечено то, или иное препятствие, очень подробно мы разобрали каждое, затем он встал и оставив карту — собрался выходить.
— А как же ты, это же твоя…
— Я сделал эту специально для тебя, Долор. Пожалуйста — береги себя.
Второй старт не был таким напыщенным и торжественным, просто с восходом всадники подъехали к стартовой линии, и когда на горизонте забрезжил рассвет — подстегнули лошадей. Эта часть пути брала всадников измором. Пейзаж вновь радовал всеми оттенками бежевого и желтого, солнце нещадно жарило, да так, что его зенит мне пришлось пересиживать под импровизированным шатром. Голову Тумы я втянула под платок, а тело приходилось постоянно охлаждать, снежные камни я распределила на три дня пути, но такими темпами, они закончатся к концу второго.
Воду в первом колодце я проверила кольцом — чистая. От души напившись, освежившись и даже отдохнув, мы отправились дальше. Редко я встречала следы других участников забега, моей дорогой пошла едва ли четверть, поэтому я нисколько не удивилась, не встретив в пустынном оазисе, в котором решила остановиться на ночь — ни души.
Первая и вторая ночи прошли хорошо, солнце уже клонилось к закату, и я уже давно свернула, вовсю пользуясь подсказками Тирбиша, как вдруг осознание того, что я заблудилась, накрыло меня штормовой волной. К этому леору я должна была пройти второй колодец, ну пусть я задержалась, но оазис пропустить бы не смогла. Я вытащила карту, внимательно вчитываясь в исправления и подсказки, все совпадало, кроме последней четверти…
Я так и не поняла, когда сошла с караванной тропы и свернула не туда. Заблудиться, имея такую подробную карту было верхом глупости, но накопившаяся усталость и усиливающаяся с каждым таймом всепоглощающая жажда путали мысли и туманили сознание. Тума давно перешла на шаг, а вскоре я вообще спешилась и повела её под уздцы. Заднее копыто рассохлось, и кобыла не охрамела только чудом, я решила поберечь свою жемчужинку и обмазала толстым слоем верблюжьего жира пока еще мелкие трещинки и сколы, зпмотала тряпицей в несколько слоев и потуже завязала.
Тума дергала ногой, с непривычки и пару раз поглубже увязла в песке, а в остальном мы двигались в заданом ранее темпе, только вот шли мы в никуда. Судя по карте я свернула не туда больше семи леоров назад, но за то время, что я двигалась, мне не встретилось ни одного источника, ни одного оазиса и ни одного всадника. Идти назад по собственным следам было бы крайне сложно, песок — ненадежно хранил отпечатки ног и копыт, к тому же вероятность втретить воду или человека была выше, если я пойду, скорректировав направление.
Что ж, оглядываясь назад, я считаю это своей фатальной ошибкой. Самоуверенность едва не стоившая жизни мне и моей лошади. Я брела почти сутки, голодная, изнывающая от жажды, смертельно уставшая, всю воду я отдала кобыле, она тяжело дышала, а в ноздрях запеклась кровь, порой я тащила её, а порой она меня. Ноги я сбила в кровь, но упрямо продолжала идти, высчитывая направление согласно движению дневного светила и хронометру, доставшемуся мне от пробабки.
Порой мне казалось, что я бродила кругами, натыкаясь то тут, то там, на одинаковые чахлые кустики, выдуманные измученным воображением следы зверей и похожий ландшафт барханов, от обезвоживания у меня начались галлюцинации, но последней каплей стало то, что я как будто начала слышать мысли Тумы. В них кобыла ругалась на глупую хозяйку, и говорила, что предпочла бы смерть от рук табунщика, нежели от жажды в Пустой трети.
Я была готова сдаться, и возможно, баллансируя на тонкой гране между жизнью и смертью принято думать обо всём том хорошем, что случилось за прожитую жизнь, мне же не повезло. Или повезло, это уж как посмотреть, потому что мною двигала всепоглащающая, испепеляющая, сводящая с ума ненависть. Именно это помогло мне выжить.
Ненависть и ЛаЛуна.
