– Глянь, как они к тебе тянутся, – замечает Йетунде при каждом нашем возвращении. Всё время говорит мне: «Посмотри, ты словно создана воспитывать детей». А когда я спрашиваю, что это за воспитание такое, которого я сама в упор не вижу, та просто смеется. Всякий раз, когда дети спрашивают, откуда я родом, я отвечаю, что взялась из середки желтой лилии, что растет в буше.
Кеме я иной раз не вижу по четыре ночи, а он вдруг появлялся в комнате, где я сижу на закате дня, или там, где я играю с детьми, или на полянке за домом. Потому он проживает в Ибику, хотя Красное воинство квартирует по большей части в Углико, ближе к королю.
– Чибунду, – окликает он.
– Меня звать иначе.
– Но ведь ты сама это имя избрала.
– А тебя две луны звали Маршалом, но ведь я тебя этим не донимала.
– Мне рот растягивает улыбка, даже когда ты меня не смешишь, – говорит он, чтоб сбить меня с толку, не иначе. Свои красные доспехи он куда-то убирает и остается только в красной тунике, а я чуть не упрашиваю его оставить на голове шлем – уж так мне нравятся его крылышки. Он сидит на траве, а я мелю кукурузу. Мне даже не нужно поднимать глаз, чтобы видеть, как он за мной наблюдает.
– Чи… Соголон. Новый жрец по фетишам отправил нас всех по домам с тотемами, наказав им поклониться. Говорит, мы должны молиться и просить у богов изобилия. Я спрашиваю у своего генерала: «При чем здесь еда, которую мы едим, или число детей, которые у нас есть?» А Берему мне говорит: «Генерал хочет, чтобы мы помолились об изобилии солдат, с которыми отправимся на войну». Я чуть не первый готов согласиться, что мир между Югом и Севером дурная затея, но война? Опять? Так быстро?
– Показ армий не обязательно означает подготовку к войне.
– Разве? А что же он еще означает?
– Мужчинам нравится бряцать своим оружием напоказ, просто чтобы покрасоваться, – говорю я.
– Ха. Я бы принял твои слова за чистую монету, если б твое лицо не говорило об обратном.
– Что ты имеешь в виду? – спрашиваю я, но знаю, что он имеет в виду. Кеме мне не отвечает, а затем спрашивает:
– Ну так что, хочешь фетиш?
– Нет.
– Почему?
– Я к ним не расположена.
– Ты не веришь богам?
– Боги сами не доверяют богам.
– Неужели это так? Кто из них нашептал это тебе на ухо?
– Если б я была богом, знающим повадки других богов, то как бы я могла им доверять?
– Девочка, ты говоришь так, будто долго думала об этом.
– Что это за бог, когда ты должен тратить время на раздумья о нем?
Кеме закатывает глаза к небу.
– Санго, если ты сейчас востришь молнию, то пожалуйста, пощади мой дом и порази только ее, – говорит он со смехом. – Что ты имеешь против богов?
– А что ты имеешь за них?
– Девонька, не отвечай на вопрос вопросом.
Кеме вольготней располагается на траве; ясно, что он доволен собой. Он манит меня сесть рядом. На своем собственном дворе он выглядит по-другому, как хозяин, а я пока не уверена, кто здесь я.
– Молить богов у меня причины нет, – говорю я.
– Вот как? Послушайте ее! А о еде? О прибежище, о хорошей одежде? Успехе в войне? О дожде? И это лишь то, что нужно лично тебе. А как насчет того, чтобы поблагодарить богов за все хорошее и за то, что они сами благие?
– Благих богов не бывает.
Он хмурится, затем улыбается, а затем говорит:
– Оставь ступу и продолжай, премудрый мышонок.
Я подавляю в себе раздражение:
– В свое время я слышала, как госпожа Комвоно…
– Кто?
– Да не важно. В общем, от нее я слышала: «Доверься богам, потому что в конечном итоге боги добры». А ее всё равно изгнали. Мне кажется, что боги говорят о своей благости только потому, что они боги и никто не посмеет бросить им вызов, даже если они на самом деле злы. Или же добро есть добро, а зло есть зло, независимо от того, есть бог или нет. А если это так, то и называть бога добрым тоже бессмысленно.
Кеме смотрит на меня так, будто я произнесла невесть какую ересь, и я отворачиваюсь с видом, что наговорила непотребно много.
– Извини, – бросаю я.
– Не извиняйся за свой поток. Извинись только, если он прервется.
Я отношу молотое зерно на кухню, а он идет за мной, как бычок на веревочке.
– Ты напоминаешь мне кого-то… или что-то. Что-то, чего я не знаю…
