Я сижу в комнатушке, где сплю, и раздумываю, что же мне делать с моей жгучей яростью, прежде чем она не начала разъедать мне сердце, нрав, само нутро. Иногда ночами, усаживаясь на Кеме, я становлюсь молотом, а он – тем, кто снизу умоляет меня перестать, потому как своими неистовыми ударами я могу и ему кое-что надломить. Спустя одну луну один из малышей опрокидывает полный кувшин молока, который я притащила в дом из-за нехватки места под корову. Опрокинул из каприза, из-за моего ответа, что мне с ним некогда играть. Он давай канючить: «Нет есть когда! Я хочу играть, и мне всё равно, чего ты там делаешь!» – и торк ногой. Кувшин опрокидывается, а когда я оборачиваюсь, чтоб ему наподдать, он отскакивает, шмякается и с ревом отползает. Тут влетает Йетунде с криком: «Что ты делаешь с моим ребенком!» Я ей кричу, что ничего с ним не стряслось, проверь своего засранца сама. Она проверяет, специально мне назло; никаких следов, конечно, не находит, но с тех пор мальчонка остается при ней и в мою комнату больше не заходит.
Тем временем гнев превращается в друга, который приходит ночами и сидит со мной. Он накатывает как жар или лихорадка, а в другой раз налетает словно из ниоткуда, как какое-нибудь поветрие, которое я превозмогаю. В других случаях он является напоминанием, как некий вестник, за которого я не платила, втолковать мне, зачем боги возвратили меня в Фасиси, и что я не должна быть просто второй женой, ходящей за детьми, которые к тому же не мои. «
Любой птице, смотрящей вниз на Ибики, кажется, что район здесь как бы скатывается с горы. То есть не нужно далеко ходить, чтобы добраться до склона горы и леса – густого, с высокими деревьями, но еще сухого и бесприютно холодного. Ветер как будто передает от дерева к дереву вести, или же это просто бриз. Я подхожу к тонкому дереву, почти без листьев, и отламываю длинный тонкий сук. Его я обдираю, обчищаю, тру и шлифую, пока он не приобретет вид длинного тонкого посоха – боевого. Отняв у дерева ветку, я затем с этим же деревом сражаюсь. В темноте, сквозь призму лунного света, я воображаю, как оно отбивается от меня сотнями своих ветвей, жалящих листьев и слепящих шипов, которые заставляют меня прыгать, скользить, отскакивать, пригибаться, перекатываться, отбивать и наносить удары – и делать всё это снова и снова, до исхода всех сил. На следующую ночь я прихожу к дереву не с яростью, а с хитростью, как кто-то, кто посохом
И вот наступает ночь, когда я жду, пока все уснут. Кеме в мою комнату не приходит, дети тоже. Я крадусь мимо проема и вижу, что даже из супружеской постели он скатывается на пол, ни разу не пробудившись. Я пробираюсь через город, срезая расстояние через Таху, и длинной темной дамбой добираюсь до обрыва. Плавающий квартал нынче не сокрыт ни облачком, и каждое окошко там манит оранжевыми светом; даже, кажется, проглядывают светящиеся узоры на стенах. До первого места подъема ходьбы час с лишним, но время проходит незаметно. На площадке я успокаиваюсь, будто вынырнув из воды, и смотрю на вид, который меня чарует до сих пор: дома, лачужки, таверны, мосты, гостиницы – всё сбилось в кучу, как в любом районе Фасиси, но парит в воздухе. Двери сообщаются с путями, которые смыкаются с дверями, которые соединяются с путями, а вдоль них всюду движение. На этот раз я знаю, куда иду.
Две серебряные монеты дают мне подтверждение, что где-то в плавучем районе происходит ночное зрелище. Еще две серебряные монеты дают уточнение, что это ночная донга, а еще одна серебряная заставляет кое-кого перестать отнекиваться. Три серебряные монеты выводят меня к воротам, а пять вызывают голос, который рычит в щель, чтобы я шла кувыркаться с токолоше.
Еще три серебряные и одна золотая открывают ворота, а нож к горлу охранника дает указание, как пройти, и смех. Причина смеха вскоре открывается. Я не видела, что за воротами нет земли, а только плавающие плитки и доски, между которыми я тут же проваливаюсь по пояс. В темноте никого не видно, а значит, рядом нет никого, кто мог бы меня услышать и помочь; остается лишь беспомощно ругаться. Выбравшись, я смотрю на плитки, но уши уже маняще влекут крики, ругань и восторженное скандирование.
