Я ищу чего-нибудь, что можно втиснуть в пространство, которое ненависть вытачивает под себя. Интересно, ощущала бы я что-то подобное, если б меня, например, нашли мои братья? Или какой-нибудь недуг, который, по-твоему, прошел, и тут вдруг видишь, что он всего лишь затаился и ждет в темноте? То же и Аеси. Не то чтобы он сгинул или пропал навсегда; просто мои годы были – да и остаются – заполнены, и с течением времени новые любови и ненависти сменяют старые, а всё, что можно сделать с дурными воспоминаниями – это забыть о них, как имя жены, которая раньше здесь обитала. Или как Олу. Выбираешь ли ты забвение или забвение выбирает тебя – и то и другое приводит тебя в одно и то же место, в точку покоя. Голос, похожий на мой, настойчиво шепчет: «
Я ищу другие поводы, чтобы на кого-нибудь сорваться. Вон Матиша однажды вечером шепчет, как бы невзначай, что подзабыла, какие у папы волосики: золотистые или каштановые, потому что он то недолгое время, что бывает здесь, проводит со львами. Из себя меня выводят две вещи: что у Кеме нет глаз присмотреться к своей дочери, и то, что она своих родных называет «львами», как будто они живут на другом конце города. С ними он преобразуется полностью, и ночью они вместе убегают, чтобы поохотиться на какую-нибудь неосторожную антилопу или дикую козу, забредшую чересчур близко к склону горы. Свою дичь они поедают прямо там, в буше, даже не заботясь о том, что другие дети тоже не прочь отведать сырого мясца. Все, кроме Матиши.
Салбан-Дура, двадцать и четвертая ночь луны Бакклаха. Вот что я ему ставлю на вид, после розысков их всех в темноте:
– Послушай. У тебя еще пятеро детей, или, может, ты забыл?
Это я говорю уже на крике. В виде льва он со мной полноценно разговаривать не может или не хочет, поэтому приходится ждать, пока он вспомнит, что может менять свой образ. Меняясь наполовину перед выжидательно притихшими детьми, Кеме отвечает:
– Имена своих детей я знаю.
– Я здесь не для переклички, а просто хоть покажи свое лицо. Матиша уже теряется, есть ли у нее вообще отец, – говорю я.
– Хорошо, женщина, я тебя понял. Не нужно начинать рычать.
– Это я-то рычу? Ты на себя посмотри.
– Соголон.
– А как мне иначе до тебя докричаться? По-звериному, что ли?
Его лицо быстро меняется; он уже не оборотень.
– А что зазорного в том, чтобы звучать звериным голосом? – спрашивает он запальчиво.
– Ничего. Вообще.
– Вот и хорошо. А то ты рассуждаешь, как моя первая…
– Я тебе не вторая.
– Язви богов, женщина, тебе просто не терпится зажечь прямо посреди поля!
Ндамби давно убежала домой.
– А где Эхеде? – спрашиваю я. Никто из нас не видел, как он уходит.
– Где-то в буше, – говорит Кеме. – Для льва там врагов нет.
– Он сын своего отца. Чтобы затеять драку, ему и врага не надо.
– Что за пчела укусила тебя снизу?
Он подходит и проводит своей пушистой рукой-лапой по моему лицу. Я думаю отмахнуться, но если Эхеде уже дома, то с разбирательством можно повременить до нашего прихода.
– Эхеде! Мальчик мой! – кричит Кеме и разрушает этот план.
Я говорю, что возвращаюсь сейчас в дом для проверки.
– Не трудись. Сейчас он как пить дать ворует мясо из чашки Ндамби, – говорит Кеме.
– Я его там не видела.
– Правильно, потому что он пробежал у тебя за спиной.
– Это когда?
– И сейчас, по своему обыкновению, устраивает в доме кавардак. Уж я-то его знаю.
– Не знаю. Я…
– Женщина, сколько раз я должен повторять тебе то, что я говорю? – спрашивает он с львиной усмешкой, и эта усмешка открывает мои глаза шире. Наполовину лев, наполовину мужчина, без одежды, с привставшим членом.
– Даже он перед ночью проявляет ко мне учтивость, – указываю я.
– Учтивость да. Но целомудренность…
Я тянусь к нему, а он ко мне, и на полпути мы соприкасаемся. Утраченное для меня время, когда я в последний раз обхватывала эту его часть и упивалась тем, как она пухнет и набухает в моей ладони. Хотя нет, неправда: времени я не утрачивала – просто у меня его похитило материнство. Получеловек-полулев, он издает что-то среднее между стоном и мурлыканьем. Женщина, которую мы не называем по имени, обычно плакала от отвращения, когда он приходил к ней в таком облике, и сетовала, что от него даже пахнет как от зверюги. Хотя запах – это как раз путь по его карте, и я следую по ней к его губам, за ушами, под мышкой и к золотому лесу сразу над его членом. Мой нос, лоб и даже ухо – я позволяю им приникать к его поросли, чтобы он слышал этот волшебный шорох.
– А вот женщины из Омороро, те берут его между губами и через это услаждают мужчин, – делится он сокровенным.
– Должно быть, потому их и зовут «женщинами с Юга», – говорю я.
