Черные одежды расправлены как крылья, открывая красный испод. Я бросаю взгляд на стол, и он делает то, что раньше делал мой крик: взлетает и устремляется к Аеси, но тот его отбрасывает, разламывая на куски. Мой ветер – не ветер – швыряется в него табуретами, кувшинами, церемониальными кинжалами, но Аеси невозмутимо отбивает и их, подчас без помощи рук.
– Ты одна из них, чей разум замкнут на мне, – молвит он. Слова летят с моего языка; они так и рвутся наружу, но из моего рта ничего не выходит. Я прижимаю детей, кого могу обхватить, только Эхеду и Ндамби беспокойно воют.
– Мать оборотней? Хм. Для такой невзрачной особы, как ты, деяния просто удивительные, – покачивает он головой.
– Чего тебе надо?
– Ты надо мною насмехаешься. Спрашивать тебя об этом должен я.
– Здесь тебя никто не беспокоит.
– И всё же беспокойство до меня доходит, и именно от тебя. А ты знаешь, кто я.
– Это знают все.
– Но ты больше. То, что я делаю с людьми, похоже на болезнь. Я заражаю их забывчивостью. Могу ее напускать даже через ночной эфир, и она передается всем, даже Королю. Но не тебе. Тебе никогда.
– Я не составляю для тебя никакой угрозы.
– Если забывчивость – она к лучшему, то тот, кто помнит, всегда представляет угрозу. Ты была в караване с Сестрой Короля.
– У Короля нет сестры.
– Этому в Фасиси верят все, кроме тебя.
– Я не верю.
– Тебе и незачем. Ты знаешь.
– Не убивай моих детей.
– Если они забудут эту ночь, то делать этого мне не придется. А вот Олу… Жаль, что ты за ним пошла.
– Всё, что этот человек когда-либо делал, – это служил своему Королю.
– И будет это делать по-прежнему. Он был таким же, как ты; с
– Насколько я слышала, тебя и на взрослых женщин не тянет.
– А еще я вырезаю у людей сердца и пью их кровь?
Он змеисто улыбается и, наверное, ожидает, что я заулыбаюсь вместе с ним.
– Я явился к нему во сне, понимаешь? В твои мысли я проникать не могу, а значит, не могу и наведываться в твои сны. Но Олу? Сон хранит те немногие воспоминания, что у него еще есть. Выдам тебе маленький трюк, которому я не учил даже своих сангоминов. Если ты заходишь в голову человека, пока он спит, то будешь видеть его глазами, когда он проснется. И кого ж я увидел, как не тебя, что преследовала Олу, доказывая, что ты не мертва! Ты меня напугала, можешь себе представить? Да-да, напугала – меня! Я подумал: если еще жива та низменная прохиндейка, то не может ли статься, что и принцесса тоже жива и где-то прячется? Но это, по счастью, была всего лишь ты. Ты и некий дух, что помог тебе поднять на воздух тот горный склон. Скажи мне, кто ты?
– Женщина без имени из Миту. Оставь нас. Просто оставь в покое, и я ни разу даже не приближусь к тебе.
– Мы оба знаем, что это неправда.
Кеме бежит обратно в дом. Я вижу его в дверном проеме; вижу, что он сейчас в окончательном облике льва – и тут земля под ним начинает дрожать, сотрясая весь дом. Тряска лишает Кеме равновесия, и он падает на бок, но как только переворачивается, чтобы встать, грязь под ним разверзается, засасывает и поглощает всего целиком. Он успевает выпростать наверх одну лапу, но земля его охватывает, затягивает в себя, а затем скрывает.
– Кеме!
– Смысла кричать нет, кричать еще будет о чем. Кроме того, он еще даже может выкопаться наружу.
Меня тянет бежать к своему мужчине и выкапывать его всем чем ни попадя, пусть хоть и голыми руками, но я не могу оставить детей. Эхеде и Ндамби глухо безостановочно рычат, но остальные помалкивают. Земля снаружи такая плоская, как будто в неведении о том, что только что произошло.
– Я не прочь тебя поизучать, – молвит Аеси.
Белая наука. Снаружи заходят двое из Зеленой стражи, может, и больше, в темноте сказать сложно. Затем Аеси что-то делает, непонятно что: то ли танцует, то ли гарцует, нагнетая между руками жар, которым пытается пульнуть в меня, но что-то, похоже, идет не так. Что бы он ни делал, это так выводит его из себя, что он орет двоим, чтобы те мной занялись. Стражники послушно приступают, но на них тут же набрасываются оба моих льва. Ндамби свирепыми взмахами лап срывает одному солдату голову, а мой мальчик, мой львенок Эхеде прыгает прямо на копье, которое успевает выставить другой стражник. Острие вонзается Эхеде в грудь и выходит из спины. Мой сын слабеет и валится, а я снова захожусь криком. Всё, что я сейчас вижу, предстает в багровой дымке.
Аеси что-то вещает о том, как его переполняет скорбь, как ему жаль, что всё так вышло, но мир движется, и тот, кто может вернуть нас вспять, представляет наихудшую опасность. А всё, что я теперь вижу, предстает в красноватом цвете: моя дочь рвет и рвет того стражника, пока наружу не выпирают ребра, Аеси каким-то образом внедряется глубже в мой дом и всё еще там машет и гарцует, что-то ворожа, и что-то приближается к моему дому. Гул от взмахов крыльев, раскатистый как отдаленный гром.
Но мой мальчик, мой лев, мой сынок остается неподвижным.
