– Мой канцлер и мои солдаты. Ты хочешь сказать, что пропал целый воинский строй? Что же говорят их жены?
– Чьи, ваше превосходительство?
– Тех солдат.
– Я… я не спрашивал, ваше величество.
– А мои генералы? Что говорят они?
– Тоже не спрашивал, ваше величество.
– Итак, вместо фактов ты приходишь ко мне как какой-то мелкий евнух и разводишь сплетни. Да ты небось евнух и есть?
– Никак нет, о великий.
– Вот как? Ну так это можно исправить. А посему, не закончится и четверть луны, как ты станешь одним из них.
Вслед за этим он созывает своих генералов, которые признаю€т, что данное число солдат в самом деле не являлось в свои казармы вот уже почти луну. Куда они ушли и зачем, не смогла сказать ни одна из их жен или любовниц. Это рассматривается как дезертирство, но не более того – в конце концов, столь высокочтимая и высокопоставленная особа, как Аеси, не имела никакого касательства к Зеленому воинству.
Затем Король созывает всех местных жрецов фетишей, посылая сообщение в Джубу, Конгор и за их пределы. Королева-Мать – теперь опять Королева – сомневается, разумно ли разглашать весть о пропаже Аеси, ведь многие смогут расценить это как его уязвимость.
– Уязвимость? Это кто здесь уязвимый? Он здесь король или я? – вскидывается Король, и хотя язык ей отрезать не приказывает, но дает понять, что не прочь выместить это хорошей пощечиной. Таким образом, Король отчаянно пытается найти Аеси, но в то же время отчаянно пытается не казаться отчаявшимся.
– Вы думаете, я этого не слышал? – обводит он глазами собравшихся в тронном зале. Мужчины, женщины, звери, оборотни – никто не знает, как держаться без указаний канцлера. На поставленный вопрос никто не отвечает, даже сам Король, но о чем он спрашивает, понятно всем. Конечно же, он всё это уже слышит, ибо кто может заслонить его при отсутствии щита, который куда-то пропал? «
Тем самым вечером Кваш Моки вызывает их в тронный зал.
– Я слышал, у вас там есть новая песня. Так соблаговолите же порадовать нас ее звучанием, – говорит он.
Девушки не знают, что делать, и даже в задней части зала отчетливо видно, как они дрожат. Они пускаются в слезы, но Кваш Моки говорит:
– Что ж за песня такая ужасная? У вас вид как у побитых собак. Вон ты – а ну пой!
Та, что повыше, робко заводит детскую песенку о волшебной ягоде, которая, если надкусить, делает всё, что ты ешь, слаще меда, даже если оно кислое или горькое. Пением бедняжка пытается прогнать слезы, но от этого только дрожит и заикается. Все оторопело наблюдают, как Кваш Моки поднимается со своего тронного места, берет у одного из стражей нгалу[34], семенит к девушкам и сплеча рубит певунье шею. Судя по всему, он рассчитывал смахнуть ей голову одним ударом, но не вышло. Тогда он принимается исступленно рубить, пока не добивается своего. Затем он направляет окровавленный клинок на вторую девушку, ослепленную собственными слезами.
– Пой!
Та сбивчиво поет:
Кваш Моки тычет в ее сторону кривым острием. От ужаса несчастная подскакивает, а кто-то из женщин едва не лишается чувств.
– Голос у тебя просто золотой, – склабится Кваш Моки и велит гвардейцам увести певунью. Той же ночью в темнице ей в горло заливают меру расплавленного золота.
Народу жестокость Кваша Моки не сказать чтобы в диковинку, но без присутствия Аеси все настолько распоясываются, что, выражаясь людским языком, «
– Мне до этой смрадной кучи дела нет, но надо отдать им должное: петь Королю то, что ласкало бы его слух, они не стали, – говорит Кеме.
Жрец из Конгора полагает, что канцлер сейчас бродит по улицам Тахи неким мелкотравчатым зверьком – крысой или диковатым котишкой.
