Если посчитать, то на тот день, когда Аеси приходит за мной, но забирает моего сына, мне уже полных двадцать и два года, хотя женщиной я была и до этого. Женщиной без имени, женщиной с одним именем, женщиной с детьми, живущей со львом. Вот проходит еще четыре года, и как-то утром после того, как каждый горшок, кастрюля, урна и кувшин подлетают и опускаются, я говорю Кеме, что до конца у нас всё так и не улажено. Наш сын всё еще не окунулся в покой, чтобы затем проснуться среди предков, и он не заснет, пока мы не предадим его земле по-настоящему. Кроме того, он не единственный, кому не спится вот уже четыре года: наша Ндамби, проходя по коридорам и двору, тоже чувствует смутный непокой. И вот однажды, под покровом ночи, Кеме приходит домой с какой-то женщиной, которой я прежде не видела. Старая она или молодая, сказать сложно, потому что в лунном свете шрамы и морщины на женском лице выглядят одинаково. А еще она черна, эта женщина; вся в черном, будто готова раствориться в темноте, и нам она велит облачиться таким же образом. «Всего-то-навсего, – говорю я себе. – Нужен всего один свидетель не от семьи, чтобы сделать обряд прилюдным».
Нашего львенка мы не выкапываем, а лишь ворошим грязь и делаем свежие возлияния. Женщина на неведомом языке творит заклинание и пишет в воздухе руны, которые тлеют несколько мгновений, а затем их уносит ветром. Я плачу громко и долго, как в ту ночь, когда Эхеде не стало, но этот плач другой – он больше похож на стенание, когда из тебя наружу толкается младенец; плач по тому, что бремя наконец уходит и ты этому радуешься, но вместе с тем и печалишься, потому что нести становится больше нечего. Я смотрю на Ндамби, которая тихонько подвывает, и знаю, что этой ночью она будет спать спокойно. Я смотрю на своих детей и тихо, одно за другим, называю их по именам, потому что знаю: мое дыхание привносит в их жизни добро, и чем бы это ни было – скажем, семьей, – оно должно, непременно должно держаться. Даже если вся эта Северная империя рассыплется в прах.
Хвост скорпиона. Кровь женщины в ее третью луну. С равным успехом можно было бы начать с Затонувшего Города в Южных землях, к северу от Марабанги и Черного озера, но западнее Маси и южнее чем Го. Ни один гриот не поет его историю, и никто не знает истинного названия того города или кто в нем жил, и ни одного известного кому-либо стиха о нем не сохранилось.
История такова, что на протяжении веков Затонувший Город возвышался и тянулся ввысь, пока не погрузился, как оно и было на самом деле, под землю и за пределы памяти. Время бежало и шло, шло и бежало, века громоздились на хребтины веков, и земля забирала то, что отнял город, так что теперь это дождевой лес, где правит обманчивый кустарник, равнодушные деревья, ночные кошки да племена косматых горилл. Послушать, так никто не должен бродить по этому лесу, ибо есть в нем части темнее, чем Темноземье, но вот гляньте, как я иду-топчусь по папоротникам и под деревьями, прорезая туман и крадясь под ветвями, имеющими вид рваных лап гигантского скорпиона. Углубившись в призрачно-зеленые заросли, я спрыгиваю со спины карликового бегемота, отбивая вороватые рук обезьян, и уворачиваюсь от шлепка листа, который оставил бы на моем лице полчище муравьев.
В этом буше я живу уже больше, чем может сосчитать слон, но не считаю эти места своим домом. До сих пор не могу сказать, нашло ли это место меня или я нашла его. Все, что я знаю, это что мне надо было выбраться из Омороро, даже если бы единственным путем оттуда был пеший. Про Омороро я говорить не хочу. Просто вышло так, что однажды я очнулась там под здоровенным, высотой в сотню человек монументом, который все называют «Стояком», прямо в сердцевине города, и не знала, как это состоялось.
Память вынула из меня цельный кусок и сделала невменяемой. Как можно было преклонить голову в городе далеко на севере, а проснуться в полугоде пути на юг – загадка, которая сведет с ума любого. Я всё еще думаю, что безумие действительно взяло надо мною верх, а когда я всё же выбралась из Омороро и через шесть лун вернулась в то место, которое считала домом, дома уже не было. Ничего не оставалось делать, кроме как вернуться в тот гребаный Омороро. Всё было против того возвращения, но даже внушение, что во мне не осталось ничего, что можно забрать у того города, не удержало меня от странствия. От ощущения, что единственное, для меня необходимое, это вернуться в то место, где я потеряла всё, и узнать почему.
