Я выслеживаю их до подземного хода, ведущего к Зеленому озеру – не то чтобы кто-то из них пытался прятаться. По запаху можно понять, почему здесь никто не плавает и не ловит рыбу. Никто из тех людей не был оборотнем, а шкуры гепардов не единственное, что они носили, хотя убийство кошки-оборотня считается на Юге преступлением равным убийству. В целом их было не так уж мало – я насчитала по меньшей мере десять и три, – а ветер – не ветер – местами, подчас невпопад, всё еще хорохорился, что я ему не хозяйка. Из-за известкового налета и грязи этот лаз и вход в сердцевину города были так завалены мусором, что одновременно по нему мог пробираться только один человек. Идти приходится поступью, так как ноги вязнут в противно чавкающей грязевой каше, где вместе с илом намешано дерьмо всех зверей, какие только водятся. К середине узкий вход расширяется довольно существенно, так что идти можно почти не сгибаясь. Задувающий с озера ветер пробирает до костей, но он же приносит желанный свежий воздух.
Иногда выигрыш не в твоем положении, а в том, как ты им распорядишься. Я в подземном ходе со всеми этими громилами – или, наоборот, они со мной. Всего два направления, куда двигаться мне, и два пути для бегства у них. У них дубинки и кремневые ножи, острые, как кинжалы, у меня – кинжал и одна из их дубинок, подобранных в грязи. У них семь факелов, чтобы освещать путь, мне же свет не нужен, я вижу в темноте. Ветер – не ветер – слышит мой призыв и небольшим порывом задувает все факелы.
Девушку я возвращаю. Когда с Гепардовой Стаей покончено, те, кто еще жив, шарят в темноте по сломанным костям в поисках конечностей, пришить которые, впрочем, не поможет никакая наука. Те, кто издох, лежат, застряв в грязи, и их кровь смывается в озеро, отчего устье хода выглядит так, будто кровоточит. Волосатые ручищи я отпихиваю в стороны, косматые головы срывает и раскалывает ветер – не ветер. Кинжал выпадает из чьей-то руки, которую я пинком ломаю в локте. Нанося удары, рубя, пиная и кромсая всё, что подворачивается, я топаю к окраине подземного хода. Ветер – не ветер – довершает остальное. Когда я добираюсь до девушки, она даже не видит, кто ее хватает. Рот у нее еще пахнет скормленной ей дичью, а рука на ощупь оказывается не такая уж девическая.
– Сдается мне, ты у них куда дольше, чем две луны.
– Мы уже говорим на одном языке.
– Я помогу тебе вырваться на волю.
– А кто сказал, что я с ними против воли? – отвечает она, и я едва успеваю увернуться от ее вжикнувшего клинка. Ярость при ней есть, сила тоже, иначе ни один из Гепардовой Стаи не стал бы ее у себя оставлять. А вот навыки слабоваты: кто из мужчин стал бы ее обучать преимуществам над собой? Видно, она с ними уже долго, даже слишком, и действительно испорчена – но не так, как думала ее сестра.
– Твоя родня хочет, чтобы ты вернулась назад, – говорю я.
– В зад уже поздно, – дерзко хохочет она и набрасывается.
Ночь сгущается, а в какой-нибудь питейной меня ждет пиво, вино или чего покрепче. Или, по крайней мере, драка, которую выиграть хоть сколько-нибудь занятней. Эта мысль меня отвлекает, а зря: девица успевает резануть мне руку и настолько горда собой, что стоит и хохочет, беспечно раскрывшись. Тоже зря. Один удар ей дубиной в живот, чтоб согнулась, а при падении еще один по затылку, чтоб забылась.
После этого старуха приводит женщин одну за одной, большинство из которых она толком и не знает. Я их предупреждаю, что я безжалостна, и если меня послать куда-то, где речь не идет о спасении женщины или ребенка, живой оттуда возвращаюсь только я одна.
Некоторых женщин это останавливает, других, наоборот, подстегивает.
– Я могу узнать твое имя? – спрашивает она меня в одну из ночей.
– Нет.
– А мое ты узнать не желаешь?
– Тоже нет.
– Женщинам свойственно вставлять имя там, где его недостает. Тебя они называют Ведьмой Серебряного Полнолуния.
– Не берусь это оспаривать.
Старуха смеется.
– Шибко уж вычурно. «Ведьма Полной Серебряной Луны» – у кого ж найдется время всё это выговорить? На сосоли ты бы значилась просто как «Лунная Ведьма».
Однажды старуха перестает появляться. «Наверное, померла», – полагаю я, но не спрашиваю. Это не останавливает женщин, которые либо приходят с кем-то еще, кто говорит на наречиях Севера, либо оставляют записки – на пергаменте, если у просительниц есть деньги, либо на листке, если их нет; иногда даже не слова, а символы, карты или руны. Одна оставила рисунок человечка с головой, вырастающей в облако, что повергло меня в смех. Вот уж и вправду знаменитость.
