Лунная Ведьма, Король-Паук полностью

В этот взвар я затем обмакиваю стрелы и три небольших кинжала, а остальное закупориваю в мелкий бутылёк. Кто-то оставил на поляне серебро, а с ним записку о человеке в Го, до которого пешего пути одна луна и несколько дней. Этот мужчина забирал по кусочку от каждой женщины, к которой прикасался – сначала шлюхи, затем дочери торговца, а потом монахини и еще одной монахини, немногим позже. «Знамо, каков бы ни был посыл монахинь, их не требовалось лишать ни пальца, ни уха», – говорится в записке. А в словах о том, что «надобно не убить его, но восстановить благодать» видится явный намек: заказ убийства исходит от монахинь. А еще, что этот человек разжился чем-то куда большим, чем палец или ухо. Кроме того, божьим сестрам не хочется крови, поэтому я беру с собой яд. Стрелы мне на случай, если он решит не умирать благообразно, или если я скажу: «Да катитесь вы к бесам! Лунную Ведьму вы призвали, ибо вам нужно пустить кровь». Тропой я огибаю горы Уагоно и через луну оказываюсь на входе в Го.

Солнце уходит прежде, чем я добираюсь до ворот, и от города исходит гул. Это впервые, когда я слышу утробный стон земли перед тем, как город вот-вот от нее оторвется. Те, у кого дела внутри, уже за стенами, а у кого снаружи, давно вышли. Город, тяжело вздрогнув, вздымается на высоту высокорослого человека. Снизу под ним уже видны грязь и камни, которые поднимаются, а некоторые опадают; снизу это выглядит как дерево, которое кто-то просто выкопал, чтобы пересадить в другое место. Теперь снизу уже не допрыгнуть, а Го плавно поднимается всё выше. Я бегу, пытаясь найти что-нибудь свисающее, и надеюсь, что мне подсобит ветер – не ветер, – но, конечно же, ничего не происходит. Мою досадливую брань слышит сверху какой-то бородач.

– Lingqe kembe ezimbini zegolide, – говорит он. – Unyuka ileli[37].

– Я вашего языка не разумею.

– Вот те раз. Какой же тебе язык подавай – северный? Так здесь на нем не разговаривают.

– Но мы же сейчас говорим.

– Два золотых – и будет тебе лестница.

– У меня только серебро.

– Тогда пять, – подмигивает он.

– Да язви тебя с твоими пятью! Тебе не любопытно, чем кончилось между мной и последним вором?

– Решай быстрей, – отвечает он. – Ты у меня не одна.

Город и вправду поднимается. Я одну за одной кидаю рвачу три монеты, а он сбрасывает мне веревку. Я проворно взбираюсь, а когда он требует остального, то показываю кинжал и говорю:

– А этого не хочешь?

Он отмахивается и спешит куда-то, где снизу тоже требуют лестницу.

Что правда, то правда: никогда до конца нельзя поверить, что город взлетит, пока ты сам не стоишь и не чувствуешь, как он поднимается. Иногда он вдруг резким толчком сбивает тебя с равновесия, при этом вокруг не видно, чтобы кто-то сбился с шага или запнулся; никто не выдает волнения, что земля, на которой люди стоят и ходят, плавно поднимается в заоблачную высь. Не знаю, в каком квартале нахожусь я, но мужчины и женщины здесь, судя по одежде и манере держаться, совсем не думают ни о какой защите, или их заботят размышления о глубоком. Своими башнями, устремленными ввысь, Го напоминает Марабангу.

«Зачем тянуться к небу, когда ты и так к нему всплываешь?» – думаю я, пока взгляд не находит святилище, и я вспоминаю, что жилье, возводимое человеком, извечно тянется вверх. Здесь святилище похоже на обелиск, что клонится к земле, но упрямо над ней держится. Я слышала, его здесь называют «опавшим хером». В отличие от Марабанги, Го набит до отказа; дороги здесь узкие как проулки, проулки узкие как тропинки, а тропинки такие, что пройдет разве что кошка. Этот город распирает от нехватки места, а заколдованная земля подбирает всякую дрянь, сделанную человеком. В прошлый раз я наведывалась сюда из-за мужчины, похитившего дарственную на собственность одной вдовы, хотя жестокости он к этой женщине не применял.