Я и не думаю о вреде твоим детям, но ты прямиком спрашиваешь, зачем я сюда пришла. Я говорю, что нам нужно поспешить, так как песочные часы уже перевернуты и струйка в них неумолимо иссякает.
– Кем бы ты ни была, перестань говорить загадками и скажи, для чего ты явилась! – восклицаешь ты, а я почти смеюсь твоей запальчивости.
– Зачем я пришла, ты уже озвучила сама. Аеси, которого ты вроде как убила. На смерть ты его, понятно, обрекла, но таков уж мир, а с ним времена и боги, что пребудут вечно.
Тот, кого ты убила, возродился заново.
– Постой. То есть раньше я уже убивала этого Аеси?
– Да. Ты же помнишь, как умер твой сын Эхеде?
– Кажется, какие-то разбойники, грабители. Кто-то счел его за дикого льва.
– Неужели твоя память и вправду настолько оскудела?
– Послушай, я устала от того, как ты со мной разговариваешь. Как с какой-нибудь выжившей из ума старой каргой!
– Аеси со своими людьми устроил засаду прямо в твоем доме. Они убили Эхеде, а ты убила его. Второй раз, когда он погиб сам от себя.
– Моего сына убили отловщики. Я это знаю, потому что все их трупы были захоронены на заднем дворе.
– Это были не отловщики, а солдаты.
– А Аеси? Его тело тоже там, в яме?
– Нет. Ты вдохнула в него свой дар, и его разорвало в мелкие брызги.
– Продолжай свой рассказ.
Попеле продолжает:
– Я понимаю, что нужно остановиться, так как известие подобно падению дерева: сначала всё тихо, только треск рвущихся листьев и ломающихся веток, а затем всё это с грохотом рушится, сотрясая землю. Ты ошеломленно смотришь на меня, словно не понимая, кто вдруг влепил тебе пощечину. Но терять время для нас непозволительная роскошь, и я говорю:
– Ты должна убить его снова.
– То есть как «возродился»?! – возмущаешься ты, а я не хочу отвечать, потому что ответ долгий, и его лучше рассказывать в пути. Поэтому я спешу добавить, что он сейчас не при дворе и даже не в облике мужчины. Но ты всё равно повторяешь, слабо, как обиженное дитя:
– Что значит «по-прежнему жив»? Он что, как-то взял и восстал из мертвых?
Ты спрашиваешь, уверена ли я, и даже когда я киваю, переспрашиваешь снова. Вид такой, будто сейчас заплачешь: лицо подергивается, но ты его останавливаешь волей. И вместо этого избираешь гнев:
– Это что за мерзкий трюк? Если не ты, то что за бог балуется такими гребаными каверзами? Вот почему никто больше не поклоняется богам, кроме этих лживых жрецов фетишей! Как получилось, что он снова жив?! Он собирается прийти за мной? Как так может быть, что он опять среди живых?!
