Голуби уже на земле. Они ковыряют пыль в поисках еды, но большинство начинает скапливаться вокруг одного мальчика, покуда второй их не отгоняет. Этоон. Тот самый. Который сейчас потирает лоб, обнажая пятачок кожи. Тот, что пониже ростом, стоит неподвижно, а тот, что повыше, натирает себе пеплом лоб и нос. В правом ухе у него кольцо, а в левой ноздре дырочка под серьгу. Судя по тону, он сейчас кому-то задал вопрос, а ответ, судя по хмурости во взгляде, его не устроил. Это мальчик, который, возможно, даже не догадывается, кто он такой.
Полдень. Конечности онемели; как бы мне с этого дерева не свалиться. Сложно сказать, спит ли гриот или просто разомлел от солнца, а может, удобно застрял в развилке дерева и сейчас прикидывает, что бы такое написать. Где-то на отдалении с утра звучит барабан, и хотя я немного понимаю язык барабанов, но этот не совсем тот, что в Марабанге. Все мальчики какое-то время дружно подпрыгивают, а затем шаркают по кругу возле потухшего костра. Старший бьет в джембе и выкрикивает что-то похожее на приказы. Мальчики хлебают из своих тыкв, хватают копья, а затем образуют строй и направляются в буш. Я вывожу из оцепенения гриота и оставляю его на берегу, а сама следую за ними в лес, прячась за кустами, дикими листьями и высматривая их следы.
В этом лесу не так уж много деревьев. Если вдуматься, это не очень-то и лес, однако у самого большого дерева здесь сооружен балдахин на красно-черных столбах, с черным мхом по всем ножкам, крыша которого теряется в ветвях и листьях. Мальчики лежат неподвижно, а барабан бьет всё медленней и медленней. Голуби по-прежнему клюют и ковыряют землю вокруг одного мальчика. Того самого. Я скрытно приближаюсь. Все настолько неподвижны, что даже барабанщик кажется истуканом, у которого правая рука странным образом бьет в барабан. Я приближаюсь – настолько, что в какой-то момент голуби вздрагивают. Время вот-вот придет.
