– О каком Короле ты говоришь? Новоявленный божественный Король – это наш отец, который сейчас с предками, – отвечаю я с улыбкой. Сижу и смотрю на него как на эдакого дитятю, что забрался порезвиться на родительское ложе и заявляет оттуда, что мое – это мое, а твое – тоже мое, и тогда меня разбирает совсем уж безудержный смех. Смеюсь я так долго, что он становится слышен между игрой музыкантов и привлекает внимание сидящих. Когда все оборачиваются ко мне, брат дает мне пощечину – точнее, не пощечину, а такую зуботычину, что я слетаю со своего места, и никто не смеет помочь мне подняться. Тут он решает всё высказать, этот человек, провозгласивший себя Королем, выпускает наружу всю свою суть.
– Твой заговор раскрыт! – возглашает он. – Как раз нынче же, дражайшая Лиссисоло, в эту мою светлую годовщину. Неужели ты думала, что сумеешь проскользнуть мимо Короля и бога?
Всё, что мне остается, это только таращиться на него как коза на столб, потому что я никак не возьму в толк, что он такое несет.
– Какой же ты бог? – невольно говорю я и опять смеюсь, ибо что это всё, как не вздорная шутка? А он разражается какой-то путанной тирадой о том, что я всегда была любимицей у своего отца, и будь у него такая способность, он бы приделал ко мне свой собственный член, чтобы сделать из меня сына. Мне только и остается, что представлять, как бы он воткнул в меня член моего отца с такой нездоровой целью. Затем он говорит, что все эти годы я занималась колдовством, чтобы отец раздумал отправлять меня в «Божественное сестринство», и что я нарушила волю богов, а моего мужа и детей впору назвать исчадиями, но он этого не сделает, потому что он король доброты, Король Дара Добрый. Это не он так со мною строг, но боги, а если воле богов вынужден покоряться он, Кваш Дара, то что уж тут говорить обо мне?
– Я служу тем, кто заслуживает служения, – говорю я.
– Почтенные придворные, вы слышали это? – переспрашивает он. – Кажется, что все короли и боги должны еще удостоиться служения принцессы Лиссисоло!
Тут меня по темени шарахнула догадка. Прихватки своего брата я знаю. Он не дурак, но в своих путях весьма ограничен; узок по умолчанию, ибо к чему здесь широта? Он Король. Люди учатся всю жизнь карабкаться на вершину, но зачем учиться, если ты на ней родился? Нет, мой брат не был умным никогда, но кто-то давал ему разумные советы. Я говорю во всеуслышание, что мое сердце ведомо только богам.
– Что ж, мы согласны. Хотя я твое, сестра, вижу насквозь, – говорит мой брат и велит всем есть, но и здесь, будучи собой, не может удержаться от церемониала. В какой-то момент он требует молока с небольшим количеством коровьей крови, чтобы походить на речной народ. Мед с молоком, баранина отварная и сырая, цыплята, павлины и фаршированные голуби – я даже сейчас чувствую тот запах чеснока и специй, – раковые шейки и жареная саранча, и вино, просто реки вина и пива. Всё это за огромным столом, вокруг которого снуют разряженные слуги, как на каком-нибудь представлении. На моих глазах один слуга не успевает быстро сменить бурдюк и из-за этого не доливает вино в кубок брата, за что стражники тут же волокут раззяву на улицу, высечь. Весь этот двор и его вельможные персоны, вся эта падаль обоих полов. Речной народ был у них всегдашним предметом насмешек – в том числе, признаться, и у меня. Но вы бы видели, как они набрасываются на стол, чисто гиены, ворующие еду у льва! Так и вижу, как они жрут, пьют, объедаются, жируют, все эти расфуфыренные дамы, по нарядам которых течет кровь, потому что сырая козлятина через руки Короля, должно быть, благословлена богами; ей-ей, не иначе как самими богами! Всё это время я просто стою и наблюдаю, чувствуя, что без высочайшего соизволения лучше не садиться. Наконец он жестом приглашает меня сесть, и я собираюсь занять свое место через три стула слева, где сижу с начала пиршества, но он говорит:
– Сестра! Сядь в изголовье стола, ибо мы с тобой одна кровь и плоть. Кого еще я хотел бы лицезреть, отрываясь от своего куска мяса?
Вся эта публика всё так же жадно, ненасытно жует, глотает и пьет, пьет. Хватает мясо, хватает фрукты, хватает выпеченный хлеб, хватает лепешки, требует медовых вин и пива, в то время как музыканты, уже не обладающие прежним мастерством, играют на коре с барабанами и поют о том, как великий Кваш Дара за год правления еще более возвысился.
Возможно, причина, почему я всё это помню, в том, что я могла единственно смотреть. Я поворачиваюсь посмотреть на своего брата и вижу на себе его глаза. Вот он хлопает в ладоши, и двое дворцовых стражников подносят к столу какую-то большую корзину.
– Ну-ка слушайте все! – одним возгласом обрывает он буйство. – Тут у меня особое яство, из благородных домов Юга. Для тебя, сестра, чтобы ты видела, что между нами нет злобы, и мы снова с тобою равны.
