Конгор. Когда-то я была здесь беглянкой, затем шлюхой, затем подарком, но одно я помню явственно: очертания суши с той поры сильно сжались, и такой воды вокруг никогда не было. Есть здесь места, которые мне должны быть знакомы; есть и имена, если не лица, которые я должна помнить, но они исчезли. Из-за Аеси я всего этого безвозвратно лишена.
Я пробуждаюсь в комнате, прикрытой от утреннего света; девушка во сне прижимается ко мне как домашняя зверушка, хотя у нее есть своя постель. В комнатах так много высоких статуй, что я представляю, как Венин просыпается с визготней о том, что жилище полно мужчин, думающих ее заграбастать. Я тихо встаю с кровати и ступаю по земляному полу, натертому кем-то до блеска. Хозяин этого дома определенно питает слабость к гобеленам, вероятно, из-за того, что ходит за пределы Песочного моря и ему по душе всё, что он там видит. Они словно меж собою общаются, эти красно-коричневые гобелены от потолка до пола, с узорами из львов, кобр, неведомых зверей и влюбленных. Сводчатые окна тоже большие, как двери, а вместо дверей здесь арки. Из окна видно, как улица ползет вверх и затем изгибается; мое окно на шесть этажей выше, с открытыми ставнями, на других окнах установлены полки с подвесными растениями. Я стою и думаю, кто проснется первым – девушка в моей постели или улица. Хозяина я застаю в подобии поварни, хотя никакого повара не видно. По его словам, служанка скоро придет готовить нам кофе, хотя я об этом и не просила. Мне любопытно, чем же он полезен для Бунши, но приставать с самого начала с расспросами в любом случае невежливо.
Он интересуется, как меня звать.
– Люди зовут Соголон.
– А как зовешь себя ты? – спрашивает он.
– Умно, – замечаю я с улыбкой.
– Одно из приятнейших слов за эту четверть луны. Девять дней назад я был старым гнусным безобразником-мужеложцем, так что сегодня солнце мне определенно светит.
Удивительно, но я смеюсь.
– Бунши мне много о тебе рассказывала, – говорит он.
– А мне про тебя ничего, вот ведь странность.
– Да про меня и рассказывать нечего, простак, тем не менее преданный делу. Да еще и старик, которому и заняться особо нечем, и жить уже всего ничего. Я полагаю, мы одного возраста?
– Это вряд ли.
– Вот как? Что же привело в это дело тебя?
– Деньги.
Он вдруг спохватывается, что к задней части дома ему нужно пристроить еще одну комнату, и начинать нужно прямо сейчас, то есть определять к делу крепких молодых людей, гордящихся своими мускулами.
– Позволь еще один вопрос, – спрашиваю я вдогонку. – До сезона дождей еще много лун – что же произошло с кварталом Таробе?
– Таробе? Что ты имеешь в виду? – оторопело спрашивает он.
– По дороге к югу я ночью чуть не утопила свою лошадь. Некоторыми домами река там завладела полностью.
Судя по выражению лица, с таким же успехом я могла говорить ему о Песочном море.
– Зачем ехать в Таробе на юг, если это север?
– То есть как север?
– Да так. Если ты ехала на юг, то значит, это был невольничий квартал.
– Галлункобе? Как? С каких это пор?
– Таробе север, а Галлинкобе юг? С самого моего рождения и по сей день.
– Это место сведет меня с ума.
– Я не…
– Да нет, это не вопрос.
– Я… В самом деле, я просто не забиваю себе голову тем, что здесь происходило, но много лет назад по Конгору прошли такие жуткие, обвальные ливни – либо до, либо сразу после моего рождения, – что Таробе в том потопе ушел под воду едва ли на треть, и жители оттуда сместились на север.
– К тем, кого легко могли прогнать, – улыбаюсь я.
Он кивает и уходит.
Мои воспоминания о Конгоре совсем незначительны, но их достаточно для сознавания, что я почти во всех отношениях брожу по чуждому городу. Да, некоторые здания и жилища здесь выглядят как и всегда, но всё остальное понастроено так, чтобы сбивать с толку. Отчетливей всего мне помнятся драки на палках и мальчишки, на которых не было ничего, кроме поз воинов и лицедеев.
А еще я помню, что некоторые женщины здесь носили юбки, которые заканчивались ниже груди, но ни в коем случае не выше. Поэтому, когда я прохожу по кварталу Ньембе и вижу, что у женщин прикрыта не только грудь, но и руки, ноги, пальцы, волосы, а иногда даже лицо, мне приходит в голову мысль, что я невзначай запнулась и очнулась в каком-то совершенно другом месте. Я иду по дорогам, знакомым мне видом, но не запахом; по тропкам, где в памяти отзываются цвета, но не звуки, – быть может, потому, что это место никогда не считало меня по-настоящему своей. Я спрашиваю у одного древнего старика, бредущего без цели, что случилось с Конгором. Он поначалу смотрит на меня в замешательстве, ведь Конгор вокруг каков был, такой и есть.
– Я имею в виду то наводнение, – уточняю я.
– Которое из них?
– То, что сдвинуло Таробе.
