– Ну так пусть перестанет им быть, – отвечаю я.
У меня к О’го нет ни добрых, ни дурных чувств, но я не позволю этому задаваке с двумя топориками затевать со мной возню.
– Я ничего не имею против великана, но, может, он оставит Венин в покое?
– Не называй его великаном.
Я знаю, что больше нам обсуждать нечего, поэтому ухожу, не кивнув, но тут он мне вслед говорит:
– Твой старик, он пел.
– Да ну! Лжешь.
– Лгать мне нет смысла. Бояться тоже.
– Это тот же самый человек, который лишь сегодня утром отказывался петь?
– Я не ослышался, – говорит Следопыт надменно.
– Он не пел уже тридцать лет, может, и больше, и вдруг запел перед тобой?
– Правда, он сидел ко мне спиной.
– Молчун-гриот просто так рта не раскрывает.
– Может, он не хотел, чтобы его слышала ты.
– Или пел о тебе.
Мои слова его задевают, и он не успевает это скрыть.
– Ну а как же. О моем ничтожестве.
– Гриот никогда не будет объяснять песню; может только повторять, возможно, с каким-нибудь новым оттенком, иначе это будет обман слуха, мешающий понять вложенный смысл. Он пел что-нибудь о Короле?
– Нет.
– О мальчике?
– Скажешь тоже.
– Тогда, наверное, о любви, – предполагаю я.
– Там никто никого не любит, – отрицает Следопыт, и тут меня пронизывает безмерная грусть насчет этого юнца, который не понимает, что он всё еще просто мальчик.
И у Икеде когда-то была любовь. Когда до отца Кваша Дары доходит, что у него получится изловить всех южных гриотов, и таким образом ему не пресечь крамольных песен о королях, он вынашивает новый план. Должно быть, это наущение исходит от Аеси, что, дескать, для уничтожения человека не обязательно его убивать. Как раз тогда в реках и начинают вылавливать жен и детей с отрубленными головами.
На следующее утро мы просыпаемся от плача О’го и видим возле дома мертвого Икеде. Он скинулся с крыши. Мы со Следопытом предаем тело земле, берем лошадь гриота, и все отправляемся в путь.
Долинго. Мы добираемся туда с наступлением темноты, спустя полтора дня пути. Никто не замечает деревьев, даже находясь уже прямо под ними, пока я не велю всем взглянуть наверх. Я делаю вид, что для меня зрелище не внове, хотя не бывает так, чтобы, забредя к Долинго, у человека не замерло дыхание от ощущения чуда. Двигаясь с юга, мы вначале добираемся до трехзубого древа Мкололо – центра великой цитадели, залов правительства и дворца Королевы. Сверху к нам опускается платформа, и вслед за Следопытом все бдительно достают оружие.
– Уберите, – говорю всем я. – Долингонцы способны выигрывать бои без всяких мечей и копий, – говорю я.
– Что это за место? – потрясенно озирается Мосси.
– Кажется, Долинго, – гадает Следопыт.
– Я никогда не видел такого великолепия. Здесь живут боги? Это обитель богов? – сыплет вопросами Мосси.
– Это средоточие белой науки и черной математики, – говорю я, но он еще больше хмурит брови. О’го, кажется, прежде здесь бывал; он со знанием дела ступает на платформу еще до того, как та касается земли. Мосси и Следопыт перед подъемом спешиваются, но Якву остается в седле. Я смотрю на лицо Мосси и вижу, что на такую высоту он не поднимался никогда в жизни. Он родом из тех мест, где веруют в единого бога и что этот бог живет на небесах. Скрежет шестеренок и колес мне помнится, а вот вид веревок я выталкиваю из головы, силясь забыть. Они видят это так же, как и я. Портрет с профилем королевы с королевским геле, занимающий шесть этажей, всё еще не завершен, что удивительно, учитывая нрав этой властительницы. Когда платформа выравнивается, Следопыт вынужден подтолкнуть Мосси, чтобы тот двигался.
– Это Мкололо, первое дерево и трон Королевы, – говорит Сад-О’го ровно в тот момент, когда то же самое произносит резкий призрачный голос.
– Сад-О’го, а ты когда здесь успел побывать? – интересуюсь я.
– Два года назад. Долингонцы за бои платят большие деньги.
Бои. Я не могу даже вспомнить, когда в последний раз думала о боях, не говоря уже о том, чтобы их видеть.
А уж тем более – биться самой.
– Нам надо бы как-нибудь поговорить об этом еще раз, – произношу я, а он кивает.
В последний раз, стоя рядом с этой рекой, я в нее упала. Многое из этого – широкий каменный мост, прямая дорога, исчезающая в конце; даже те места, где река течет вверх, у меня основательно стерлось из памяти: в Долинго слишком много всего, что следует запомнить. В основном я лишь наблюдаю, как потрясены те, кто со мной. На таких высотах мы кажемся похожими на букашек. В дверь нас пропускают двое часовых в зеленых доспехах до самого носа. Все мои спутники, включая Якву, снова тянутся к своему оружию.
– Не оскорбляйте гостеприимство Королевы, – указываю им я.
Я четко помню, что двор Долинго – зрелище, бесспорно, грандиозное в своем величии.
