– А что произойдет, если я вернусь в Архивную палату? – спрашивает Следопыт.
– Ее больше нет, – напоминает Мосси.
– Но дверь всё еще стоит. Или если я вернусь в Темноземье?
– Мы не знаем. Никто из выживших об этом не рассказывал, – говорит Икеде. – Эти порталы они, должно быть, используют уже года два. В Архивной палате есть бумаги, в которых говорится, что и дольше.
– Не «есть», а «были», – поправляю я.
– Их почти невозможно отследить, даже если знать, что они действуют по лекалу. Некоторые места жертвами богаты, другие нет, а кое-где им сопротивляются. Но они идут прежним курсом до тех пор, пока странствие не завершится, а затем возвращаются обратно. Вот почему я всякий раз рисую линию со стрелками на двух концах. Стало быть, они убивают ночью; уничтожают только один дом, реже два, иногда три или четыре – все убийства, которые им по силам совершить за семь или восемь дней, – а затем исчезают, прежде чем появится какой-либо реальный след.
Следопыт указывает на карту и говорит:
– Если бы я двигался из Темноземья в Конгор, то здесь, где от Миту недалеко до Долинго, мне пришлось бы идти через Увакадишу, если нужно подкормиться, или же прямиком на юг, в Нигики. Если они движутся в обратном направлении, а последнее, что мы о них слышали, произошло к северу от Нигики, даже севернее реки Кеджере, то они направились в сторону…
– Долинго, – отвечает Мосси, прижимая палец к карте. – К Долинго.
– Похоже, она просто села на твою лошадь и ускакала, – озадаченно сообщает мне Икеде.
– Не суетись. Далеко не уедет, – успокаиваю я.
На момент моего ухода он всё так и смотрит на свою кору, а я завидую, что, как бы сильно Икеде ни отмежевался от своего прошлого, он всё еще может смотреть на него как на нечто цельное, в отличие от меня. Я знаю, что это несправедливо; что он смотрит только на символ гриотства, который для него значит больше, и этот вес всё еще тяжел, но по крайней мере, когда он смотрит на прожитое, он его помнит. Я же, глядя на свое прошлое, вспоминаю его только по чьим-то рассказам и не знаю, сколько из того, что расцветает в моей голове, является воспоминанием или фантазией.
За моим отъездом смотрит О’го, который приноровился спать на крыше. Я иду по следам копыт, немного спускаюсь по дороге, после чего сворачиваю на каменистый буш. Да, вокруг ночь, но полная темнота в этих краях не наступает никогда. Первой я замечаю лошадь. В каких-то двадцати шагах впереди на грязи сидит Якву и потирает синяк на колене. Я знаю, что мое приближение он слышит, но не утруждается пошевелиться.
– Изобретательна, сука, чертовски изобретательна.
– Не притворяйся, что знаешь смысл этого слова, – говорю я.
– Я б сказал, что мог бы тебя убить, но теперь мы оба видим, что этому не сбыться.
Итак, насчет заклятия, которое я велела той ведьме наложить на девушку. Мое желание мы с ведьмой обсуждали на древнем северном наречии, которое, я знаю, Якву неизвестно – на случай, если он будет бдить и подслушивать. Те чары были наложены на девушку и на веревочку, которую я превратила в ножной браслет, ведь девушки все, как одна, любят моду. Якву мода не заботит, поэтому браслет он с лодыжки не снял. Не помню точно, на какое расстояние она может убегать, отъезжать или заплывать, но если отдалится чересчур далеко в быстром темпе, то врежется в невидимую стену, которая существует только для нее. Я хохочу, представляя картину, как Якву на моей лошади скачет галопом прочь и вдруг натыкается на неодолимую, невидимую преграду. Лошади хоть бы что, а он с нее шлепается. Я всё еще смеюсь, когда он вскакивает и в бешенстве кидается ко мне:
– Гребаное отродье из джунглей!
Он всё еще выкрикивает проклятия, когда мой ветер – не ветер – подкидывает его в небо и оставляет там кружиться кубарем. Мне приходит в голову его приподнять, чтобы он взвился еще выше, сбивая с толку птиц, которые теперь находятся под ним. Есть искушение подбросить его так высоко, чтобы у него нос покрылся инеем, но тут я вспоминаю, что нос этот не его. Ближе к земле Якву похож на разъяренную кошку, пытающуюся почесаться.
– Вреда мне ты не причинишь, – говорю ему я.
– Ты видишь, как смотрит на меня этот О’го? Он убьет это тело одним мизинцем.
– И куда ты пойдешь после этого, дуралей? Бесплотный блуждающий дух; на таких знаешь сколько охотников?
– Ты этого не знаешь.
– Ну так попробуй убедиться сам. Кроме того, О’го прикоснуться к ней не может. От насилия она защищена тем, что не чувствует боли и удовольствия. Так что давай пробуй. Попробуй трахнуть себя и посмотри, что произойдет с твоим пальцем.
Я отпускаю, и он с грохотом ударяется оземь, но тут же вскакивает на ноги, проворно как кошка. Весь ощетиненный, словно собираясь напасть, однако не решается и стоит, постепенно распрямляясь.
– Я знаю, что значит «изобретательный».
– Теперь я это наконец вижу.
– Так чего тебе надо?
Мы возвращаемся среди дня, и тут я вижу, что Следопыт выглядит обеспокоенным, но, завидев меня, тотчас это скрывает.
– Твоя девчонка назвала Сад-О’го простаком, – хмурится он.
