У Джона Клэверхауза было круглое, лунообразноелицо. Вы знаете этот тип людей — у них широкие скулы,лоб и подбородок незаметно переходят в щеки и образовывают правильный круг, а нос, широкий, короткий итолстый, равноотстоящий от всех точек окружности, нашлепнут в самом центре лица, словно розетка посреди потолка. Возможно, это и было причиной моей ненавистик нему; один его вид я воспринимал уже как оскорбление, и мне казалось, что сама земля стесняется носитьего. Наверное, моя мать считала полную луну дурнойприметой, взглянув на нее не через то плечо и в недобрый час.
Как бы там ни было, я ненавидел Джона Клэверхауза. И совсем не потому, что он сделал мне что-либодурное, что люди могли бы расценить как медвежьюуслугу. Ничего подобного. Зло было более глубокого итонкого свойства; оно было слишком неуловимым, слишком неосязаемым, чтобы можно было найти слова дляего ясного и точного определения. Мы все испытываемнечто подобное в иные периоды своей жизни. Вы впервые видите некоего индивидуума, о существованиикоторого до этой минуты и не подозревали, и с первоговзгляда заявляете: «Этот человек мне не нравится». Почему не нравится? О, вы не знаете, почему. Не нравится, вот и все. Вы его просто-напросто невзлюбили. Точь-в-точь, как у меня с Джоном Клэверхаузом.
Какое право имел быть счастливым такой человек?А он был оптимистом. Он всегда радовался и смеялся. Послушать его, будь он проклят, так все на свете былопрекрасно! А как он действовал мне на нервы своимсчастливым видом! Другой кто-нибудь мог смеяться,сколько ему угодно, и это меня ничуть не беспокоило.Бывало, я и сам смеялся… до встречи с Джоном Клэверхаузом.
Но его смех! Ничто на свете так не раздражало меняи не приводило в такое бешенство, как этот смех. Онпреследовал меня, вцеплялся и не выпускал. Это был громовой смех, это был смех Гаргантюа. Просыпался лия, ложился ли я спать, он всегда был со мной, у менябыло такое ощущение, словно сердце мое обдирали гигантским рашпилем. Уже на заре раскаты этого смехапроносились над полями и самым неприятным образомобрывали мои сладкие утренние грезы. В томительножаркий полдень, когда никла зелень, птицы пряталисьв глубине леса и вся природа погружалась в сонную истому, его громкое «ха-ха-ха» и «хо-хо-хо» неслось к небесам и бросало вызов солнцу. И в темную полночь с пустынного перекрестка, где он сворачивал, возвращаясьиз города к себе домой, доносилось его чертовски неприятное гоготанье. Оно будило меня, заставляло корчиться от злости и стискивать кулаки, пока ногти невпивались в мякоть ладони.
Однажды ночью я тайком загнал его скотину кнему же на поле и утром снова услышал его гулкийсмех.
— Ничего, — говорил он, выгоняя скотину с поля, — этих бедных, бессловесных тварей нельзя винить за то, что они забрели на более тучное пастбище.
У него была собака по кличке Марс, великолепное крупное животное, помесь шотландской борзой и ищейки, сохранившее признаки обеих пород. Марс был еголюбимцем, и они никогда не расставались. Но я улучилмомент, заманил собаку в сторону и скормил ей кусокговядины со стрихнином. Это положительно не произвело ни малейшего впечатления на Джона Клэверхауза.Он смеялся так же весело и часто, как всегда, и лицо егооставалось все таким же луноподобным.
Тогда я поджег его амбар и стога сена. Но на следующее утро (было как раз воскресенье) он появился всетакой же веселый и жизнерадостный.
— Куда вы идете? — спросил я его, когда он вышелна перекресток.
— Ловить форель, — сказал он, и лицо его сияло, какполная луна. — Обожаю форель.
Ну где вы найдете второго такого невозможного человека! Погиб весь его урожай, хранившийся в стогах и в амбаре. Я знал, что он был не застрахован. И всеже, несмотря на то, что ему грозил голод и суровая зима, Клэверхауз весело отправился на поиски мест, гдеводилось много форели, только потому, что он «обожал»ее! Если бы он чуть-чуть нахмурил брови или его тупаяфизиономия стала серьезной, вытянулась и хоть немного потеряла сходство с луной, или если бы он на секунду перестал улыбаться, я уверен, я мог бы простить емуто, что он существует. Но нет, попав в беду, он сиял,как никогда.
Я оскорбил его. Он, улыбаясь, удивленно погляделна меня.
— Драться с вами? Зачем? — медленно проговорилон и затем рассмеялся. — Смешной человек! Хо-хо! Уморил! Хи-хи-хи! Ох-хо-хо-хо!
Ну что вы будете делать? Это было выше моих сил.
Как я ненавидел его! И потом эта фамилия — Клэверхауз! Что это за фамилия! Что за нелепость? Клэверхауз! Боже милостивый, почему Клэверхауз? Вновь ивновь я задавал себе этот вопрос. Я ничего не имею против фамилии Смит или Браун, или там Джонс… но Клэверхауз! Судите сами. Повторяйте про себя… Клэверхауз! Вы только прислушайтесь, как она смешно звучит…Клэверхауз! Должен ли жить человек с таким именем,спрашиваю я вас? «Нет», — скажете вы. «Нет», — сказал я.
