Сознание медленно возвращалось. Парень обнаружил себя в уже знакомом ему подвале, подвешенным за руки к свисающим с потолка цепям. На крюках, которыми заканчивались цепи, темнели пятна присохшей крови. К звеньям цепи были пристёгнуты браслеты наручников. Вторая часть браслетов плотно охватывала запястья. Тихо играла музыка. Тошнотворная, классическая музыка, которая могла бы быть прекрасной, не будь такой неуместной. Ян знал звучащее произведение. Второй концерт Шнитке для виолончели. На парне была странная, какая-то средневековая одежда: бархатные брюки, расшитые золотистыми шёлковыми нитями и белоснежная рубашка с расширенными рукавами. Одурманенный наркотиком мозг отказывался понимать и анализировать происходящее. Парень только помнил, что выстрелил в сидевшего в кресле Влада, а потом, каким-то непонятным образом, оживший покойник скрутил его, что-то вколов в шею.
Скрипнув, открылась дверь, и в помещение вошёл тот, кого Ян собственноручно застрелил какое-то время назад. На его виске явно видны потёки крови. Парень зажмурил глаза, потряс головой, отгоняя видение. Однако, Влад никуда не исчез. Сев в кресло, стоящее напротив, он внимательно разглядывал Яна, растягивая губы в довольной усмешке.
- Удивлён, Марси? – продолжая улыбаться, произнёс «покойник», - я знаю, что удивлён. Но ты так предсказуем, что просчитать наперёд твои действия не составило труда. Хотя, должен признаться, что не ожидал от тебя подобного решения. Уже когда ты купил пистолет, я понял, что слегка тебя недооценил. Зря ты это сделал, теперь бедняжка Дэн из-за твоего поступка обречён.
- Сволочь… ненавижу тебя!
- Ну, меня никто никогда не любил, так что, ты – не исключение в своей ненависти. Разве что, брат, да и то, его любовь была несколько своеобразной. Всё же, я должен поблагодарить тебя, что ты избавил меня от необходимости лично убивать своего брата. Да, именно его ты застрелил, а это, - он с ухмылкой стёр кровь со своего виска, - всего лишь антураж.
- Да как тебя можно любить? Ты – чудовище, недочеловек… да ты вообще не человек.
- Что, жалеешь брата? Зря, ты не знаешь, что он совершал, а уже жалеешь. Вместо того, чтобы пожалеть меня. С самого детства он подавлял меня. Постоянно доказывал свою крутизну и совершенность, унижая меня всевозможными способами, маскируя их братской любовью. Ну вот смотри, когда мне было около 10 лет, а брат старше на два года, мы проводили лето на даче. Он постоянно издевался над колорадскими жуками, отрывая им лапы, протыкая иголкой и наблюдая, как они умирают. Я плакал, мне было жаль этих жучков, они были такими красивыми. Но он сказал мне, что они вредители, их нужно убивать. Тогда я тоже стал убивать их, но всё равно продолжал жалеть. А потом я увидел, как петух взлетел на курицу, хлопая по ней крыльями и таская клювом за перья на шее. Я тоже посчитал, что он вредитель, зачем он обидел наседку? Я изловил его и так же, как и жучкам оторвал лапы, а затем проткнул его арматурой. Но брат сказал, что я поступил неправильно, нажаловался на меня взрослым. Я абсолютно не понимал – за что меня наказали, ведь я сделал всё так, как меня научил брат. А он сказал, что я ненормальный. Но для себя я понял, что всё, что красивое – на самом деле приносит вред другим. Тот петух ведь тоже был красивым и наносил вред другим. Эта гипотеза со временем подтвердилась.
Влад поднялся с кресла и отошёл в угол подвала, гремя чем-то металлическим. Затем, чуть убавив звук на аудиосистеме, вернулся на место.
- Когда мы немного повзрослели, брат постоянно лишал меня всего, что мне было дорого. Первой потерей стал мой самый первый тамагочи. Он отобрал у меня игрушку, вышвырнув её в окно. Когда через пару дней я отыскал её, тамагочи был уже мёртв. Я похоронил его в саду и каждый день приносил на могилу цветы. А брат смеялся надо мной и крутил пальцем у виска. Это мелочи, но я это отчётливо помню. Я купил новую игрушку, но новый тамагочи был совсем не таким, и я сам убил его. Отчасти, чтобы порадовать брата. Он ведь считал, что тамагочи приносят вред, а поэтому их нужно убивать. Я хотел ему угодить. Но он не оценил этого.
Влад тяжело вздохнул, подумав о том, что зря он рассказывает это всё Марселю, ему не понять, но остановиться он уже не мог.
