— Можетъ-быть, вы часика черезъ два почувствуете себя крѣпче, милая тетушка, сказала я:- или завтра поутру, можетъ-бытъ, проснетесь, почувствуете, что вамъ чего-то недостаетъ, и этотъ ничтожный томикъ, можетъ-быть, пригодится. Вы позволите мнѣ оставить у васъ книгу, тетушка? Едва ли докторъ запретитъ и это!
Я сунула ее подъ подушку дивана, оставивъ нѣсколько на виду, какъ разъ подлѣ носоваго платка и флакончика съ солями. Какъ только ей понадобится тотъ или другой, рука ея тотчасъ и тронетъ книгу; а рано или поздно (кто знаетъ?), можетъ-быть, и книга тронетъ ее. Распорядясь такимъ образомъ, я почла благоразумнымъ удалиться. «Позвольте мнѣ дать вамъ успокоиться, милая тетушка; завтра я опять побываю.» Говоря это, я случайно взглянула въ окно; оно было заставлено цвѣтами въ горшкахъ и ящикахъ. Леди Вериндеръ, до безумія любя эти бренныя сокровища, то и дѣло вставала и подходила къ нимъ полюбоваться или понюхать. Новая мысль блестнула въ моемъ умѣ. «Ахъ! позвольте мнѣ сорвать одинъ цвѣтокъ?» сказала я, и такимъ образомъ, отстранивъ всякое подозрѣніе, подошла къ окну. Но вмѣсто того чтобы взять одинъ изъ цвѣтковъ, я прибавила новый въ формѣ другой книги изъ моего мѣшка, которую запрятала, въ видѣ сюрприза тетушкѣ, между розъ и гераніумовъ. За тѣмъ послѣдовала счастливая мысль:- почему бы не сдѣлать этого для нея, бѣдняжки, во всѣхъ комнатахъ, куда она заходитъ? Я тотчасъ простилась, и пройдя залой, проскользнула въ библіотеку. Самуилъ, взошедшій на верхъ чтобы проводить меня, полагая, что я ушла, вернулся внизъ. Въ библіотекѣ на столѣ я замѣтила двѣ «забавныя книги», рекомендованныя богопротивнымъ докторомъ. Я мигомъ скрыла ихъ изъ виду подъ двумя изданіями изъ моего мѣшка. Въ чайной комнатѣ пѣла въ клѣткѣ любимая тетушкина канарейка. Тетушка всегда сама кормила эту птицу. На столѣ, какъ разъ подъ клѣткой, насыпано было канареечное сѣмя. Я положила тутъ же и книгу. Въ гостиной представилось еще болѣе удобныхъ случаевъ опростать мѣшокъ. На фортепіано лежали любимыя тетушкины ноты. Я сунула еще двѣ книги и помѣстила еще одну во второй гостиной подъ неоконченнымъ вышиваньемъ, надъ которымъ, какъ мнѣ было извѣстно, трудилась леди Вериндеръ. Изъ второй гостиной былъ выходъ въ маленькую комнатку, отдѣленную отъ нея портьерой. Тамъ на каминѣ лежалъ тетушкинъ простенькій, старомодный вѣеръ. Я развернула девятую книгу на самомъ существенномъ отрывкѣ и заложила вѣеромъ мѣсто замѣтки. Теперь возникалъ вопросъ, идти ли на верхъ попробовать счастья въ спальняхъ, безъ сомнѣнія, рискуя на оскорбленіе, если особа въ чепцѣ съ лентами случатся нату пору въ верхнемъ отдѣленіи дома и встрѣтитъ меня. Но что же до этого? Жалокъ тотъ христіанинъ, который боится оскорбленій. Я вошла на верхъ, готовая все вытерпѣть. Тамъ было тихо и пусто: прислуга, кажется, чайничала въ это время. Тетушкина комната была первою. На стѣнѣ противъ постели висѣлъ миніатюрный портретъ покойнаго милаго моего дядюшки, сэръ-Джона. Онъ, казалось, улыбался мнѣ; онъ, казалось, говорилъ: «Друзилла! положите книгу.» По бокамъ тетушкиной постели стояли столики. Она плохо спала, и по ночамъ ей то и дѣло надобилась, — а можетъ-быть, ей только казалось, что надобится, — разныя разности. Съ одного боку я положила книгу возлѣ спичечницы, а съ другаго подъ коробку съ шоколатными лепешками. Понадобится ли ей свѣча, или лепешка, ей тотчасъ попадется на глаза или подъ руку драгоцѣнное изданіе и скажетъ ей съ безмолвнымъ краснорѣчіемъ: «коснись меня! коснись!» На двѣ моего мѣшка оставалась лишь одна книга, и только одна комната оставалась неосмотрѣнною, — ванная, въ которую ходъ былъ изъ спальни. Я заглянула въ все, и святой, внутренній, никогда не обманывающій голосъ шепнулъ мнѣ:- ты всюду приготовила ей встрѣчи, Друзилла; приготовь ей встрѣчу въ ваннѣ, и трудъ твой оконченъ. Я замѣтила блузу, брошенную на креслѣ. Она была съ карманомъ, и въ этотъ-то карманъ я положила послѣднюю книгу. Можно ли выразить словами отмѣнное чувство исполненнаго долга, съ которымъ я выскользнула изъ дому, никѣмъ незамѣченная, и очутилась на улицѣ съ пустымъ мѣшкомъ подъ мышкой? О вы, свѣтскіе друзья, гоняющіеся за призракомъ удовольствія въ грѣховномъ лабиринтѣ развлеченій, какъ легко и доступно счастье, если Вы только захотите быть добрыми! Въ этотъ вечеръ, укладывая свои вещи, и размышляя объ истинныхъ богатствахъ, разсыпанныхъ столь щедрою рукой по всему дому моей богатой тетушки, я чувствовала себя въ такой дали отъ всякихъ горестей, какъ будто я снова стала ребенкомъ. У меня было такъ легко на душѣ, что я запѣла стихъ Вечерняго Гимна. У меня было такъ легко на душѣ, что я заснула, не допѣвъ другаго стиха; точно дѣтство вернулось, полнѣйшее дѣтство!
Такъ я провела благодатную ночь. Какою молодою чувствовала я себя, просыпаясь на слѣдующее утро! Я могла бы прибавить: какою молодою казалась я, еслибъ я была способна остановиться на чемъ-либо, касающемся моего бреннаго тѣла! Но я не способна къ этому, — и ничего не прибавляю.
