— Весьма искренно отвѣчено! проговорилъ Абльвайтъ:- и вполнѣ удовлетворительно до сихъ поръ. Годфрей, значитъ, не ошибся относительно того, что произошло нѣсколько недѣль тому назадъ. Ошибка, очевидно, въ томъ, что онъ говорилъ мнѣ вчера. Теперь я начинаю догадываться. У васъ была съ вамъ любовная ссора, а дурачокъ принялъ ее не въ шутку. Ну! Я бы не попался такъ въ его года.
Грѣховная природа Рахили, — праматери Евы, такъ-сказать, — начала кипятиться.
— Пожалуста, мистеръ Абльвайтъ, поймемте другъ друга, сказала она: — ничего похожаго на ссору не было у меня вчера съ вашимъ сыномъ. Если онъ вамъ сказалъ, что я предложила отказаться отъ даннаго слова, а онъ съ своей стороны согласился, такъ онъ вамъ правду сказалъ.
Термометръ на маковкѣ лысины мистера Абльвайта сталъ показывать возвышеніе температуры. Лицо его было дружелюбнѣе прежняго, но краснота его маковки стала однимъ градусомъ гуще.
— Полно, полно, дружочекъ! сказалъ онъ съ самымъ успокоительнымъ выраженіемъ: — Не сердитесь, не будьте жестоки къ бѣдному Годфрею! Онъ, очевидно, сказалъ вамъ что-нибудь невпопадъ. Онъ всегда былъ неотесанъ, еще съ дѣтства; но у него доброе сердце, Рахилъ, доброе сердце!
— Или я дурно выразилась, мистеръ Абльвайтъ, или вы съ умысломъ не хотите понять меня. Разъ навсегда, между мною и сыномъ вашимъ рѣшено, что мы остаемся на всю жизнь двоюродными и только. Ясно ли это?
Тонъ, которымъ она проговорила эта слова, недозволялъ болѣе сомнѣваться даже старику Абльвайту. Термометръ его поднялся еще на одинъ градусъ, а голосъ, когда онъ заговорилъ, не былъ уже голосомъ свойственнымъ завѣдомо добродушнымъ людямъ.
— Итакъ, я долженъ понять, сказалъ онъ, — что ваше слово нарушено?
— Пожалуста, поймите это, мистеръ Абльвайтъ.
— Вы признаете и тотъ фактъ, что вы первая предложили отказаться отъ этого слова?
— Япервая предложила это. А сынъ вашъ, какъ я уже вамъ сказала, согласился и одобрилъ это.
Термометръ поднялся до самаго верху; то-есть, краснота вдругъ стала пурпуромъ.
— Сынъ мой скотъ! въ бѣшенствѣ крикнулъ старый ворчунъ. — Ради меня, отца его, не ради его самого, позвольте спросить, миссъ Вериндеръ, въ чемъ вы можете пожаловаться на мистера Годфрея Абльвайта?
Тутъ въ первый разъ вмѣшался мистеръ Броффъ.
— Вы не обязаны отвѣчать на этотъ вопросъ, сказалъ онъ Рахили.
Старикъ Абльвайтъ мигомъ накинулся на него.
— Не забывайте, сэръ, сказалъ онъ, — что вы сами назвались сюда въ гости. Ваше вмѣшательство вышло бы гораздо деликатнѣе, еслибы вы обождали, пока его потребуютъ.
Мистеръ Броффъ не обратилъ на это вниманія. Гладкая штукатурка его злаго старческаго лица нигдѣ не потрескалась. Рахилъ поблагодарила его за поданный совѣтъ и обратилась къ старику Абльвайту, сохраняя такое хладнокровіе, что (принимая во вниманіе ея лѣта и полъ) просто было страшно смотрѣть.
— Сынъ вашъ предлагалъ мнѣ тотъ же самый вопросъ, который вы только что предложили, сказала она: — у меня одинъ отвѣтъ и ему, и вамъ. Я предложила ему возвратить другъ другу слово, такъ какъ, поразмысливъ, убѣдилась, что гораздо согласнѣе какъ съ его, такъ и съ моимъ благомъ, отказаться отъ поспѣшнаго обѣта и предоставить ему иной, болѣе счастливый выборъ.
— Что не такое сдѣлалъ мой сынъ? упорствовалъ мистеръ Абльвайтъ. — Я имѣю право это знать. Что такое онъ сдѣлалъ?
Она стояла на своемъ съ такимъ же упрямствомъ.
— Вы получили уже единственное объясненіе, которое я сочла нужнымъ дать ему и вамъ, отвѣтила она.
— Попросту, по-англійски: на то была ваша верховная власть и воля, миссъ Вериндеръ, чтобы кокетничать съ моимъ сыномъ?
Рахиль съ минуту молчала. Садя за нею, я слышала, какъ она вздохнула. Мистеръ Броффъ взялъ ея руку и слегка подалъ ее. Она очнулась и, по обыкновенію, смѣло отвѣтила мистеру Абльвайту.
— Я подвергалась и худшимъ пересудамъ, сказала она, — и выносила ихъ терпѣливо. Прошла та пора, когда вы могли оскорбить меня, назвавъ меня кокеткой.
Она сказала это съ оттѣнкомъ горечи, который убѣдилъ меня, что въ головѣ у ней мелькнуло воспоминаніе о скандалѣ Луннаго камня.
— Мнѣ больше нечего сказать, устало прибавила она, ни къ кому въ особенности не обращаясь и глядя, мимо всѣхъ насъ, въ ближайшее къ ней окно.
Мистеръ Абльвайтъ всталъ и такъ бѣшено двинулъ отъ себя стулъ, что тотъ опрокинулся и упалъ на полъ.
— А мнѣ такъ есть что сказать съ своей стороны, объявилъ онъ, хлопнувъ ладонью по столу;- я скажу, что если сынъ не чувствуетъ этого оскорбленія, то я его чувствую!
Рахиль вздрогнула и взглянула на него, пораженная удивленіемъ.
— Оскорбленіе? отозвалась она:- что вы хотите сказать?
