Лунный камень полностью

— Бетереджъ, порадуетесь ли вы, если мы съ Рахилью опять станемъ добрыми друзьями?

— Я служилъ вашему семейству, сэръ, и для болѣе скромныхъ цѣлей, если ужь вы сомнѣваетесь въ этомъ!

— Помните ли вы, какъ со мной обращалась Рахиль предъ моимъ отъѣздомъ изъ Англіи?

— Такъ хорошо помню, словно это вчера еще было! миледи написала вамъ собственноручное письмо насчетъ этого, а вы были такъ добры, что и мнѣ показали его. Оно извѣщало васъ, что миссъ Рахиль смертельно оскорбилась участіемъ, которое вы принимали въ стараніяхъ отыскать ея драгоцѣнный камень; и при этомъ на миледи, ни вы, никто не могъ угадать причины этого гнѣва.

— Совершенно справедливо, Бетереджъ! И вотъ я вернулся изъ своего путешествія и нахожу ее попрежнему смертельно оскорбленною. Я зналъ, что въ прошломъ году причиной этому былъ алмазъ; и знаю, что алмазъ же причиной этому и теперь. Я хотѣлъ переговорить съ ней, а она и видѣть меня не хочетъ. Я попробовалъ написать къ ней, она не отвѣчаетъ мнѣ. Скажите же, ради Бога, какъ мнѣ разъяснить это дѣло? Рахиль сама не оставляетъ мнѣ иного способа разыскать пропажу Луннаго камня, какъ путемъ слѣдствія!

Эта слова явно выказали ему все дѣло съ совершенно новой точки зрѣнія. Онъ предложилъ мнѣ вопросъ, убѣдившій меня въ томъ, что я поколебалъ его.

— Нѣтъ ли тутъ какого-нибудь недоброжелательства съ вашей стороны, мистеръ Франклинъ, — вѣдь нѣтъ?

— Я съ негодованіемъ выѣхалъ изъ Лондона, отвѣтилъ я, — но теперь это все прошло. Я хочу добиться отъ Рахили объясненія, а больше мнѣ ничего не надо.

— А не боитесь вы, сэръ, — случись вамъ что-нибудь открыть, — не боитесь вы за тѣ открытія, которыя можете сдѣлать относительно миссъ Рахили?

Я вполнѣ понималъ ревнивую увѣренность въ молодой госпожѣ, подсказавшую ему эти слова.

— Я не менѣе васъ увѣренъ въ ней, отвѣтилъ я:- Если мы вполнѣ узнаемъ ея тайны, въ ней не окажется ничего такого, что могло бы поколебать ваше или мое уваженіе къ ней.

Послѣдніе остатка Бетереджевой сдержанности при этомъ исчезли.

— Одно только могу сказать, воскликнулъ онъ:- Если я дурно дѣлаю, помогая вамъ, мистеръ Франклинъ, то нѣтъ еще малаго ребенка, который бы меньше моего смыслилъ! Я точно могу навести васъ на путь къ открытіямъ, если только вы сумѣете пойдти дальше одна. Помните вы одну изъ нашихъ дѣвушекъ, бѣдняжку Розанну Сперманъ?

— Конечно!

— Вы все думали, что она хотѣла признаться вамъ въ чемъ-то касательно этого дѣла о Лунномъ камнѣ?

— Иначе я, право, никакъ не могъ объяснить себѣ ея странное поведеніе.

— Вы можете разрѣшить свои сомнѣнія, когда угодно, мистеръ Франклинъ.

Я въ свою очередь остановился какъ вкопаный, напрасно пытаясь разглядѣть его лицо въ наступавшей темнотѣ. Въ первый мигъ изумленія я съ нѣкоторымъ нетерпѣніемъ спросилъ, что онъ хочетъ этимъ сказать.

— Больше твердости, сэръ! продолжалъ Бетереджъ: — я именно то и хочу сказать что говорю. Розанна Сперманъ оставила по себѣ запечатанное письмо, — письмо адресованное къ вамъ.

— Гдѣ оно?

— Въ рукахъ ея подруги, въ Коббсъ-Голѣ. Будучи здѣсь въ послѣдній разъ, сэръ, вы должны были слышать о хромой Люси, — убогой дѣвушкѣ на костылѣ?

— Дочь рыбака?

— Она самая, мистеръ Франклинъ.

— Почему это письмо не переслала мнѣ?

— Хромая Люси очень упряма, сэръ. Она не хотѣла отдать его ни въ чьи рука, кромѣ вашихъ. А вы уѣхали изъ Англіи, прежде чѣмъ я успѣлъ написать вамъ.

— Вернемтесь, Бетереджъ, и выручимъ его тотчасъ-же.

— Сегодня поздно, сэръ. У насъ по всему берегу очень скупы на свѣчи; и въ Коббсъ-Голѣ рано ложатся.

— Вздоръ! Мы дойдемъ въ полчаса.

— Вы-то можете, сэръ. И то, добравшись, найдете всѣ двери на запорѣ.

Онъ показалъ мнѣ огонекъ, мерцавшій у насъ подъ ногами; въ тотъ же мигъ я услыхалъ въ тиши вечера журчаніе рѣчки.

— Вотъ и ферма, мистеръ Франклинъ! Отдохните-ка сегодня, а завтра поутру приходите ко мнѣ, если будете такъ добры.

— Вы пойдете со мной къ рыбаку въ Коттеджъ?

— Да, сэръ.

— Какъ рано?

— Какъ вамъ будетъ угодно, мистеръ Франклинъ.

Мы спустились по тропинкѣ, ведущей къ фермѣ.

У меня осталось весьма неясное воспоминаніе о происходившемъ на Готтерстонской фермѣ.

Мнѣ помнится радушный пріемъ, непомѣрный ужинъ, котораго хватило бы накормить цѣлое селеніе на Востокѣ, очаровательно чистенькая спальня, гдѣ можно было сожалѣть лишь объ одномъ ненавистномъ произведеніи глупости нашихъ предковъ — о перинѣ; безсонная ночь, множество перепорченныхъ спичекъ и нѣсколько разъ зажигаемая свѣча; наконецъ, ощущеніе безпредѣльной радости при восходѣ солнца, когда представилась возможность встать.

Мы наканунѣ условились съ Бетереджемъ, что я зайду за нимъ по дорогѣ въ Коббсъ-Голь, когда мнѣ будетъ угодно, что, при моемъ нетерпѣніи выручать письмо, значило какъ можно раньше. Не дожидаясь завтрака на фермѣ, я взялъ корку хлѣба и отправился въ путь, слегка опасаясь, не застать бы мнѣ милаго Бетереджа въ постели. Къ величайшему облегченію моему, оказалось, что онъ былъ не менѣе меня взволнованъ предстоящимъ событіемъ. Я нашелъ его совершенно готовымъ въ путь, съ тростью въ рукѣ.

— Какъ вы себя чувствуете нынче, Бетереджъ?

— Плохо, сэръ.