— Прискорбно слышать. На что же вы жалуетесь?
— Небывалая болѣзнь, мистеръ Франклинъ, собственнаго изобрѣтенія. Не хочу васъ пугать, а только и утро не минетъ, какъ вы сами, навѣрно, заразитесь.
— Чортъ возьми!
— Чувствуете ли вы этакій непріятный жаръ въ желудкѣ, сэръ? И точно васъ что-то постукиваетъ въ темя? А! Нѣтъ
— Эге! А лѣкарство на этотъ разъ, вѣроятно, въ письмѣ Розанны Сперманъ? Идемъ же и добудемъ его.
Несмотря на раннюю пору, мы застали жену рыбака за кухонною возней. Какъ только Бетереджъ представилъ меня, добрая миссъ Іолландъ исполнила нѣкій обрядъ общежитія, исключительно предназначенный (какъ я узналъ въ послѣдствіе) для почетныхъ посѣтителей. Она принесла на столъ бутылку голландскаго джину, пару чистыхъ трубокъ и начала разговоръ вступительною фразой: «Что новаго въ Лондонѣ, сэръ?»
Не успѣлъ я подыскать отвѣта на этотъ безгранично-обширный вопросъ, какъ изъ темнаго угла кухни ко мнѣ приблизился призракъ. Блѣдная дѣвушка, съ дикимъ, растеряннымъ видомъ и замѣчательно роскошными волосами, съ гнѣвнымъ и рѣзкимъ взглядомъ, ковыляя на костылѣ, подошла къ столу, за которымъ я сидѣлъ, и стала смотрѣть на меня съ такимъ выраженіемъ, какъ будто я былъ какою-то вещью, возбуждавшею въ ней любопытство вмѣстѣ съ отвращеніемъ и волшебно притягивавшею ея взглядъ.
— Мистеръ Бетереджъ, сказала она, не спуская глазъ съ моего лица, — пожалуста, скажите еще разъ какъ его зовутъ.
— Этого джентльмена, отвѣтилъ Беттереджъ (съ сильнымъ удареніемъ на словѣ
Дѣвушка повернулась ко мнѣ спиной и вдругъ вышла изъ комнаты. Добрая миссъ Іолландъ, кажется, извинялась относительно страннаго поведенія своей дочери, а Бетереджъ (по всей вѣроятности) переводилъ это на вѣжливо-англійское нарѣчіе. Я говорю объ этомъ въ полнѣйшей неувѣренности. Все мое вниманіе было обращено на стукотню костыля этой дѣвушки. Тукъ-тукъ, — это вверхъ по деревянной лѣстницѣ; тукъ-тукъ, — это въ комнатѣ у насъ надъ головой; тукъ-тукъ, — это съ лѣстницы внизъ, и вотъ на порогѣ отворенной двери снова явился призракъ, съ письмомъ въ рукѣ, выманивая меня за дверь.
Я ушелъ отъ нескончаемыхъ извиненій и послѣдовалъ за страннымъ существомъ, которое ковыляло впереди меня, все шибче, и шибче, внизъ по отлогому скату набережья. Она провела меня куда-то за лодки, гдѣ никто изъ немногихъ жителей рыбачьяго селенія не могъ уже ни видѣть, ни слышатъ насъ, остановилась и въ первый разъ еще поглядѣла мнѣ прямо въ глаза.
— Стойте такъ, сказала она:- я хочу посмотрѣть на васъ. Нельзя было ошибиться въ выраженіи ея лица. Я внушалъ ей чувства сильнѣйшаго ужаса и отвращенія. Я не такъ тщеславенъ, чтобы сказать, что еще ни одна женщина не смотрѣла на меня такимъ образомъ. Я лишь осмѣлюсь гораздо скромнѣе заявить, что ни одна еще не выказывала этого такъ явно. Есть предѣлъ, за которымъ человѣкъ уже не въ состояніи выдерживать подобнаго смотра при нѣкоторыхъ обстоятельствахъ. Я попробовалъ отвлечь вниманіе хромой Люои на что-нибудь менѣе возмутительное нежели моя физіономія.
— Кажется, у васъ есть письмо для передачи мнѣ? началъ я: — не его ли это вы держите въ рукѣ?
— Повторите-ка, было мнѣ единственнымъ отвѣтомъ.
Я повторилъ мои слова, какъ умное дитя свой урокъ. «Нѣтъ, сказала дѣвушка про себя, но все еще безпощадно уставивъ на меня глаза:- понять не могу, что такое она видѣла въ его лицѣ. Не въ домекъ мнѣ, что такое она слышала въ его голосѣ.» Она вдругъ отвернулась отъ меня и томно склонила голову на верхушку своего костыля «Охъ, бѣдняжка моя, милая!» проговорила она съ оттѣнкомъ, нѣжности, котораго я у нея еще не слыхивалъ. «Нѣтъ у меня моей любушки! Что ты могла видѣть въ этомъ человѣкѣ?» Она гнѣвно подняла голову и еще разъ поглядѣла на меня.
— Можете ли вы ѣсть и пить? спросила она.
Я постарался сохранить всю серіозность и отвѣтилъ:
— Да.
— Можете ли вы спать?
— Да.
— И совѣсть не грызетъ васъ, когда вы видите бѣдную дѣвушку въ услуженіи?
— Разумѣется, нѣтъ. Съ чего бы это?
Она разомъ бросила мнѣ письмо (какъ говорится) прямо въ лицо.
— Возьмите! бѣшено воскликнула она: — до сихъ поръ я васъ въглаза невидывала. Не попусти мнѣ Господи видѣть васъ еще когда-нибудь.
Съ этими словами на прощанье, она захромала отъ меня во всю свою прыть. Всякій, безъ сомнѣнія, предугадалъ уже единственное объясненіе, которое я могъ дать ея поступкамъ. Я просто счелъ ее сумашедшею.
Достигнувъ этого неизбѣжнаго вывода, я обратился къ болѣе интересному предмету изслѣдованія, заключавшемуся въ письмѣ Разанны Сперманъ; на немъ былъ слѣдующій адресъ:
«Франклину Блеку, сквайру. Передать въ собственныя руки (не довѣряя никому другому) чрезъ посредство Люси Іолландъ.»
Я сломалъ печать. Въ кувертѣ оказалось письмо, а въ немъ, въ свою очередь, клочокъ бумаги. Сначала я прочелъ письмо:
