– Хорошо, хорошо. Что ж, я думаю, тебе лучше зайти и подождать внутри, пока Джул заканчивает свои… дела.
– Спасибо.
Мама закрыла дверь.
– Джулия говорила, что ты учишься в частной Соборной школе? Одиннадцатый класс?
– Точно. На одни пятерки, как и Джул.
– Угу, и тебе, ну, нравится?
– Что именно – моя школа или учиться на пятерки?
– Эм… – Мама пожала плечами, – школа.
– Там все очень строго. Но я не жалуюсь.
– Ну, знаешь, традиции ведь тоже очень важны.
– Абсолютно согласен, миссис Тейлор.
– Что ж, – мама посмотрела на потолок, – пока Джулия собирается, я могу предложить тебе чаю или кофе.
– Это очень мило, спасибо. Но день рожденья моей матери всегда начинается вовремя, как военный парад. И если я опоздаю, меня казнят на рассвете.
– Ох, как я ее понимаю! Брат Джулии обычно спускается к ужину только когда все уже остыло. Это ужасно раздражает. Но я все же надеюсь, что ты как-нибудь составишь нам компанию за семейным ужином. Папа Джулии просто мечтает с тобой познакомиться.
(Вот это новость!)
– Я не хотел бы навязываться.
– Но что ты!
– Я, ну, я, знаете ли, вегетарианец.
– Тогда это прекрасный повод для меня достать все свои книги рецептов и приготовить что-нибудь интересное. Если только ты пообещаешь разделить с нами ужин как-нибудь.
(отец называет вегетарианцев – «котлетофобы»)
Эван вежливо улыбнулся, но так и не сказал «да».
– Что ж, вот и славно. Так, я сейчас схожу наверх, проверю, знает ли Джулия, что ты ждешь ее. Подожди еще пару минут, хорошо?
Эван разглядывал наши семейные фото над телефоном (среди которых – фото маленького Джейсона; я покрываюсь потом стыда каждый раз когда, смотрю на этот снимок, но родители не разрешают снять его). Я разглядывал Эвана – это загадочное создание, которое, вопреки здравому смыслу, предпочитает проводить свое свободное время с моей сестрой. Он даже тратит на нее деньги – покупает ожерелья, украшения и прочее барахло. Зачем?
Эван не выглядел удивленным, когда заметил, как я спускаюсь по лестнице.
– Ты Джейсон, верно?
– Нет. Я – «Оно».
– Да брось! Она называет тебя так только когда злится.
– То есть каждую минуту, каждого часа, каждого дня.
– Неправда. Это совсем не так. И, – Господи! – ты бы слышал, как она назвала меня, когда я однажды умудрился не заметить ее новую прическу. – Он состроил весело-виноватую гримасу. – А ведь она весь день провела в парикмахерской.
– И как же?
– Если я скажу это вслух, – он понизил голос, – штукатурка начнет осыпаться с потолка, а обои отклеятся от стен. Я не хотел бы превратить ваш дом в руины с помощью этого «заклинания», твоим родителям это вряд ли понравится. Прости, есть вещи, которые должны оставаться неназванными.
Это, наверно, клево – быть Эваном. Быть остроумным. Говорить длинными предложениями. Что ж, пожалуй, Эван – это не самый худший вариант зятя.
– Можно я посижу в твоем «Лэндкрузере»?
Эван посмотрел на свои часы «Sekonda» (толстые, с металлическим ремешком).
– Конечно, почему нет?
– Ну, и как тебе?
Руль, обтянутый замшей. Салон, отделанный красной кожей и темным деревом, с хромовыми вставками. Моя ладонь легла на теплый рычаг коробки передач. Сиденье мягкое, с боковой поддержкой и подогревом, словно обнимало меня. Приборная панель зажглась призрачным светом, когда Эван вставил ключ в зажигание. Иглы-стрелки тахометра и прочих датчиков ожили и задвигались. Облако смолистого дыма вырвалось из выхлопной трубы, и потянулось вдоль улицы, сдуваемое ветром. Из спрятанных в дверях колонок и сабвуферов заиграла невероятная музыка («Heaven», – гордо сказал Эван, – «Talking heads». Дэвид Бёрн гений». Я просто кивнул, наслаждаясь чистотой звука). На зеркале висел освежитель воздуха, с цитрусовым запахом. На приборной панели – наклейка: пацифистский знак.
