— Аптон? Вы добежали до реки в Аптоне? (мистер Макнамара представил себе газетный заголовок: «ТРИ УЧЕНИКА ЧУТЬ НЕ УТОНУЛИ ПО ВИНЕ УЧИТЕЛЯ») Я имел в виду вот этот мост, кретины! Тот, что за теннисными кортами! С какой стати мне посылать вас в Аптон без присмотра?
Росс Уилкокс сохранял предельно серьезное выражение лица.
— Пот равен успеху, сэр.
Мистер Макнамара свел этот бесполезный спор к ничьей, желая лишь, чтобы последнее слово осталось за ним.
— У вас, ребятки, серьезные проблемы, и самая большая из них — это я! — Сказал он.
Когда он ушел в каморку мистера Карвера, Уилкокс и Дрэйк собрали вокруг себя всех крутых пацанов и всех середняков. Через минуту Уилкокс крикнул:
— Р-раз, два, р-раз, два, три, четыре!
И все, кроме прокаженных, запели песню, подражая мелодии «John Brown's body lies a moldering in the grave»[35]:
Мальчишки пели все громче и громче. Возможно, они думали: «если я струшу и попытаюсь петь тихо, то меня сгноят так же, как Джейсона Тейлора». Или, возможно, массовое хулиганство просто придает смелости. Возможно, хулиганы подобны древним охотникам, жившим в пещерах. Кровь нужна им как топливо, и чем больше крови — тем они активнее.
Дверь в раздевалку резко распахнулась.
Песня тут же стихла, так резко, словно ее и не было.
Распахнутая дверь ударилась о резиновый блокиратор в полу и так же резко закрылась, ударив мистера Макнамару по лицу.
Сорок с лишним мальчишек зажали себе рты, с трудом сдерживаясь, чтобы не заржать во весь голос.
— Я бы назвал вас стадом свиней! — Завизжал мистер Макнамара. — Но это будет оскорбление для животных!
«Ууууу» — эхо его вопля завибрировало в стенах.
Иногда ярость — это страшно, но иногда — смешно.
Мне было жаль мистера Макнамару. Мы с ним в чем-то похожи.
— Кто из вас… — Макнамара усилием воли сдержал слова, которые могли стоить ему увольнения, — охломонов, достаточно смел, чтобы оскорбить меня прямо сейчас, в лицо, а?
Длинная, насмешливая пауза.
— Ну же! Спойте еще! Давайте. ПОЙТЕ! — Этот вопль должно быть продрал ему глотку. В нем было много злости, но я слышал еще и отчаяние. Ему предстоит еще сорок лет вот-этого-всего. Макнамара оглядел своих мучителей, пытаясь придумать новую стратегию.
— Ты!
К моему великому ужасу он обращался ко мне.
Он видимо опознал во мне того самого мальчика, которого втоптали в грязь. Ему казалось, что я с удовольствием сдам своих мучителей.
— Имена.
Я сжался так, словно сам Дьявол направил на меня взгляд своих восьмидесяти глаз.
Есть одно железное правило. Оно огласит: ты не должен стучать на людей, даже если они заслуживают этого. Учителям не понять.
Макнамара скрестил руки на груди.
— Я жду.
Мой голос был тонок, как паутинная нить.
— Я ничего не видел, сэр.
— Я сказал «имена»! — Рука его сжалась в кулак и задрожала. Он был на грани. Но, вдруг, в раздевалке погас свет — словно солнечное затмение.
Мистер Никсон, директор, материализовался в дверном проеме.
— Мистер Макнамара, этот мальчик — ваш обвиняемый, главный подозреваемый или информатор?
(через десять секунд все решится — я буду либо свободен, либо мертв)
— Он, — мистер Макнамара тяжело сглотнул, понимая, что его карьера в школе на кону, — он говорит, что «ничего не видел».
