И до того был тяжек этот груз,
Что радость мной утрачена навечно
И к радости утрачен всякий вкус.
Любовь обычно Разум побеждала,
Но требовало мужество иного.
И мир не видел подвига такого:
Любовь главенство Разума признала.
Вот новой боли новое начало!
Воспеть не в силах этот подвиг слово.
Но не должно быть чувство вечно ново,
Ведь кара бы тогда ослабевала.
В любви нет места слабости, мы знаем.
И побежденный в споре с каждым разом
Еще сильней становится стократ.
Но Разум, что Любовью побеждаем, —
Своя противосущность, а не Разум.
Его боюсь я, он мой супостат.
Ужасная Судьба! Жестокий Рок!
Зачем меня вы счастьем обольщали!
Мой каждый день вы розами венчали,
О, как я был от всех забот далек!
Но лишь затем узнать я счастье мог,
Чтоб горше мне казался вкус печали.
Все у меня вы сразу отобрали,
Двойное горе кинув мне в залог.
А лучше ль тем, кого ты невзлюбила,
О радость? Ты проносишься как сон.
И мы не знаем, вправду ли была ты.
Безрадостным один приют: могила!
Но беспощаден бытия закон,
И я не умер от такой утраты.
Над прожитыми днями размышляя,
Свою судьбу предвидел я давно:
Грядущее былым предрешено,
И, значит, горю нет конца и края.
Амур жестокий и Фортуна злая:
Вам сердце скорбное мое дано,
Чтобы, пока еще живет оно,
Его терзать и мучить, умерщвляя!
Но пусть любовь, наслышавшись молвы
Про бедствия мои, в преддверье казни
Мне шлет мечты, которые мертвы,
Пусть рок свиреп и полон неприязни —
Пока в душе моей сеньора, Вы,
Смотрю в глаза Фортуне без боязни.
Чего еще желать? Я с юных дней
Раздаривал любовь, но не всегда ли
Мне злобой и презреньем отвечали?
А вот и смерть — что требовать у ней?
Жизнь хочет жить — нет правила верней.
Страданья никого не убивали,
А там, превыше всей земной печали,
Прибежище нам есть от всех скорбей.
Но смерть не спросит о моем желанье:
Ни слез, ни горя нет в ее стране.
Все потерял я в горьком ожиданье,
Зато враждой пресытился вполне.
До смерти мне осталось лишь страданье.
Для этого ль пришлось родиться мне?
Блаженства прошлых дней, воспоминанья
О том, что Парки злобные умчали,
Я утопить хочу мои печали
В другой любви, — пускай в другом страданье.
Мой каждый день — беда иль ожиданье
Все новых бед, — и это не всегда ли?
Так для чего ж и вы меня обстали?
Мне горько и без вас существованье.
Все потеряв, чего достиг с трудом,
Прошу я память только об одном:
Того, что так прекрасно и далеко,
Не воскрешать. Я здесь, в глухой пустыне,
Не жизнь одну — сто жизней сброшу ныне.
О, как, воспоминанье, ты жестоко!
Амур, на мне истратив весь свой пыл,
Все мерзости испробовав и трюки,
Решил меня отдать Фортуне в руки,
Когда запас мучительств истощил,
А та, стараясь из последних сил
Затмить его в палаческой науке,
Наслала на меня такие муки,
Каких никто вовеки не сносил.
Преподавая горькие уроки
Всем, кто подвластен этим двум тиранам,
Я составляю свод моих мытарств
И боль мою переливаю в строки,
Поскольку не нашел иных лекарств,
Чтобы доставить облегченье ранам.
Фортуне ненавистна тишина,747
Противен мир и чужд порядок божий,
Но если путь счастливый, непохожий
На пройденный, начертит мне она,
Душа воспрянет, Музой зажжена,
И лира станет звонче и моложе,
Чтоб Тежу там, вдали, на отчем ложе,
Внимая ей, застыл в объятьях сна.
Пока же эту немощную лиру
Преследует и гонит гнев Фортуны,
Не по заслугам Ваша похвала.
Пусть лучше восславляют Ваши струны
Иного — кто, как Вы, являет миру
Поистине великие дела.
Я мало жил. Был горек каждый час.748
Нуждой унижен, я увял в расцвете.
Я и пяти не прожил пятилетий,
Когда мой день в безвременье погас.
Я воевал, скитался, я не раз
Искал лекарств от жизни, но на свете
Не созданы еще лекарства эти,
И ратный труд не осчастливит нас.
В прекрасной Португалии рожденный,
Я вырос на зеленых луговинах,
Но, вредоносным воздухом убит,
Вблизи утесов Африки пустынных
Я кинут рыбам в океан бездонный
И родиной возлюбленной забыт.
Таких созвучий, полных красоты,749
Таких стихов в сладчайшем новом стиле
Мои труды еще не породили,
Мой стих явил лишь грубые черты.
А Ваш — родник, бегущий с высоты.
Вы Иппокрены ключ750 им посрамили.
Цветам, что Вы на Тежу возрастили,
Завидуют и Мантуи751 цветы.
Зато Вы небесами не забыты,
И Аполлон, пристрастья не тая,
Вручил Вам дар, какого я не стою.
Две наши музы равно знамениты,
Но только черной завистью моя,
А Ваша — несравненной чистотою.
«Что, Смерть, уносишь ты?» — «Улыбку мая».
«Когда ее взяла ты?» — «До рассвета».
«А кто она?» — «То ведает лишь Лета».
«Кто повелел тебе?» — «Судьба немая».
«Кто телом овладел?» — «Земля сырая».
«С душой что сталось?» — «Тьмой она одета».
«Что молвит Лузитания?» — «Луч света —
Марии взор затмился, угасая».
«Не ты ль убила?» — «Я лишь труп застала».
«Что говорит о ней Любовь?» — «Ни слова».
«Молчит?» — «Таков закон мой непреклонный».
«Что при дворе?» — «Тоска всех обуяла».
«Что там осталось?» — «Ничего живого».
«Чего ж недостает?» — «Улыбки доны».
Чиста и целомудренна, она
Решила в искуплении жестоком
Невинность, оскверненную пороком,
Избавить от позорного пятна.
Пусть честью красота умерщвлена:
Угасла жизнь, но, не подвластны срокам,
