— Простите меня, фрейлейн, за мои несправедливые слова. Мы, яванки, вспыльчивы, но зато верны до гроба. Вы служите кайзеру, и я вас уважаю. Я уважаю вас, моя госпожа, но я не могу быть такой самоотверженной, как вы. Я грешница, фрейлейн, меня часто называли шлюхой. Но разве куртизанка может быть шлюхой, если она служит кайзеру? Я предлагаю отдать свое тело и сердце нашему общему делу. Выслушайте меня, Фрейлейн Доктор. Я не смогу вызубрить все эти модели, чертежи, цифры и миллиметры. Я запоминаю лишь то, что слышу собственными ушами. Мужчины рассказывают мне многое. Они смотрят мне в глаза, целуют мне руки, шепчут на ухо. Когда мужчина считает, что его любят, он перестает быть благоразумным. Пошлите меня! Пошлите меня служить делу кайзера!
Номер прошел. Прежде всего потому, что она искренне верила каждому своему слову.
Эльспет не могла подавить в себе презрение к Герши, хотя и поверила ей.
— Мы сможем использовать вас, — согласилась она. — Для таких, как вы, дело всегда найдется.
Мата Хари смиренно поблагодарила ее.
Герши отыскала меня в Париже. Разрумянившись от собственной значимости и жизни, полной приключений, она уже не боялась меня. Мне это было только на руку. В первую же ночь я грубо овладел ею, и мы назвали это любовью.
Номера в отеле «Атеней», которые я снял для Герши, стали «крышей» для моих агентов. В Париже, как и в Берлине, мужчинам нужно было место, где они могли бы провести вечер и разрядиться. Война шла по колено в грязи, смешанной с кровью. Людям нужно было забыть картины, которые они видели наяву или в собственном воображении. А в комнатах Мата Хари их ожидало шампанское; в номерах за окнами, завешенными плотными портьерами, было тепло и светло.
Были и девушки, чтобы «размагнититься». Близость смерти и чувство опасности обостряют желание. Пусть Герши выступает в роли хозяйки и королевы бала. Горничные, которых я подбирал, были довольно покладисты. Можно было питать страсть к хозяйке и удовлетворять ее с хористками. У меня еще не было намерения делить Мата Хари с кем-то другим. Она принадлежала мне всецело.
В ее номерах нам было весьма удобно встречаться. Под словом «мы» я имею в виду круг агентов, работавших на данном уровне. Мы передавали друг другу записки. Обменивались информацией, делая вид, что рассказываем друг другу непристойные анекдоты. Но больше чем по двое или трое мы не собирались.
Я восстановил связь с Бэндой-Луизой в Голландии, и первый секретарь голландского посольства, почтенный, но глуповатый господин, разрешил мадам Мак-Леод посылать бандероли и письма дипломатической почтой. Это оказалось идеальным способом отправки сведений за пределы Франции. Бэнда-Луиза добросовестно передавала по назначению написанные на папиросной бумаге невидимыми чернилами послания, вложенные в конверты с письмами от ее матери.
Всякий раз Герши протестовала против отправки такого рода донесений.
— Найди какой-то иной способ, Франц, — умоляла она меня. — Ведь это моя дочь!
Но ей не оставалось ничего другого, как плакать. При виде ее слез я зверел. После того как я заставил ее собственноручно переписать некоторые сообщения, она так разревелась, что я пообещал бросить ее. Это ее отрезвило. Я был орудием мщения, но в то же время возлюбленным и властелином, в котором она нуждалась.
Существовали и другие обстоятельства, напоминавшие ей о том, сколь шатко ее положение. Средства из Берлина всегда поступали с опозданием, а своих денег у нее не было. Вилла в Нейи, в свое время подаренная ей англичанином, которого она постоянно называла отвратительным прозвищем «Бобби-мой-мальчик», была реквизирована. Проценты от закладной суммы едва покрывали плату за гостиницу. Кредит у Герши был весьма непрочный, но когда она получала наличные, то платила по счетам весьма неохотно. Она обретала уверенность лишь когда покупала роскошные туалеты и разного рода побрякушки. Когда ее охватывал страх, Герши начинала покупать всякую всячину.
В числе представителей различных кругов общества, которые были когда-то ее гостями, насчитывалось множество поклонников, но ни одного богатого или влиятельного покровителя, кроме меня.
Все же она старалась избегать меня. Где-то в середине ее размягченного сентиментального сердца находилось твердое, как камень, ядро. В болоте ее лжи существовал крохотный островок истины! Мне так и не удалось обнаружить и искоренить это ядро, на котором зиждилась ее гордость.
Я мог ее унижать и унижал, но сделать это было нелегко. В ней сохранялась какая-то прочная основа, если можно так выразиться, и когда Герши не желала чего-то знать, то надевала весьма удобную для себя маску молчальницы. Чтобы подловить ее на чем-то, приходилось постоянно быть начеку.
