Придя в комнату, я сажусь на кровать, разворачиваю письмо и щурюсь, пытаясь разобрать почерк. Почерк у Мэла довольно-таки красивый, но строчки и отдельные буквы нервно скачут вверх-вниз. Понятно, почему. Я-то знаю, в каком состоянии он это писал. Письмо — отличное решение… ну, было бы таковым, если бы кое у кого в конце концов хватило смелости. Но — вот. Видать, не в этот раз.
Мои глаза наконец привыкают, и я читаю:
«Ну здравствуй, друг (зачеркнуто) брат мой.
Я долго сомневался, стоит ли снова называть тебя своим братом. Могу ли я это сделать. Имею ли теперь на это право. Наверное, теперь я не могу с чистой совестью назвать тебя даже другом. Но для меня мы все еще друзья. Несколько минут назад я рассмеялся тебе в лицо, когда ты так назвал нас. Я был неправ. Все это время я был неправ. Я слишком заврался. Мне страшно, что я к этому привык. Поверь мне, если сможешь, разумеется.
Я ни за что бы не признался тебе в личном разговоре. Да, Аделар, я трус. Мне страшно постоянно врать — и страшно наконец-то рассказать тебе всю правду. Ведь все было не так, как тебе рассказали. Вот что ты знаешь? Что ты знаешь обо мне? Тебе сказали, что я стал предателем, что я теперь воюю на стороне Азардана, что они смогли меня завербовать, переманить… как там еще вот это называется… Ты думаешь, что я стал дезертиром. Как-то так. Поэтому ты ничего не сделал, когда хедоры убили Сарцину? Поэтому ты не подумал, что, убив ее, они доберутся и до Таира? Нет, я не обвиняю тебя. Ты не обязан был их защищать. Просто своим «дезертирством» я отрезал себе все пути. И некому было открыть тебе глаза на правду. А правда никому не нравится. Ты думаешь, я струсил?
А я переметнулся к азарданцам только потому, что не хотел стрелять в тебя.
Да. Да, я сказал это. Я наконец-то сказал правду. Первый раз за все пять лет. Пожалуйста, прости меня. Ты ничего не знал. Я не хочу, чтоб ты винил себя. Но мне отдали приказ убить тебя и уничтожить твой народ. Ты ведь прекрасно понимал, что этим может все закончиться. Ведь я был хедором. И наша дружба сама по себе бросала вызов всей системе. Мы были молоды, нам это нравилось. Но вот, похоже, кто-то заигрался. Я бросил под удар тебя и твой народ. И сам же за все это поплатился. Не вздумай, не жалей меня. Не говори, что тебе жаль. Потому что я не хочу, чтобы ты раскаивался в нашей дружбе, и сам я никогда не раскаюсь в ней.
Прости. Я виноват. Перед тобой и эшри. Мне очень плохо. Проклятое плечо, болит невыносимо… пишу левой рукой, как видишь. Я больше никогда не встану у тебя на дороге. Я потерян. Теперь я могу спокойно уходить, а ты можешь не тратить зря свое время и свои силы. Теперь ты знаешь правду. Ты больше не будешь меня ненавидеть. А может быть, ты даже меня простишь. Я больше не хочу тебе мешать и подвергать тебя опасности. Я знал, что однажды нам придется выбирать. Я не мог отпустить на верную смерть ни тебя, ни твой народ. И не могу снова допустить такого же. Если ты хочешь жить и править своими людьми, ты поймешь меня. А может, повторюсь, когда-нибудь даже простишь.
Твой брат.
В последний раз.
Мэл Росс»
Не плакать. Черт возьми, не плакать…
Строчки расплываются перед глазами. Ну и дурак же ты, мой сбитый летчик, ну и идиот… Я не могу. Листок слетает на пол, а я сижу и плачу над ним. Чем же ты думал, Малкольм, если говорил такое… и что ты мог бы сделать с Аделаром… Его бы уничтожили эти слова. Убили бы последнюю надежду в его сердце. Ту надежду, которая еще горит там, в подземелье… Я сижу, уткнувшись лицом в ладони, и тихо всхлипываю. А дверь приоткрывается, и Малкольм смотрит на меня с порога.
— Я так и знал, — вздыхает он.
— Что ты знал? — Я поднимаю голову. — Прости, но ты кретин. Другого слова нет. О чем ты думал, а? — Встаю и подхожу к нему. — Чего ты добивался? Ты хотел его добить? Он верит в тебя, идиот! — Мой голос срывается. — Он любит тебя, в конце-то концов! А ты с ним так… как…
— Ну, тихо, тихо, не кричи, — Мэл берет меня за руки. Я касаюсь лбом его плеча. — Я только что вернулся из подземелья. Я видел те два факела, Данайя.
— И?..
— Я видел, — горько усмехается он. — Но все не так, как ты сказала. Горит только один. И это мой.
— Твой факел? Только твой? — переспрашиваю я, все еще не понимая, что произошло. — Ты не ошибся?
— Как я мог ошибиться, если мы… если мы вместе даже там, — произносит он на выдохе. — Но он не мог. Температура только-только сп'aла, он только недавно пришел в себя…
Я оборачиваюсь на двери. Да, Мэл прав. Аделар не мог бы погасить факел. Да и не стал бы он этого делать. Есть только один человек, у которого была причина и возможность совершить такое. Человек, который изобрел регенератор, не мог не знать, что пройти туда можно лишь через галерею факелов. Он много раз ходил там — среди мертвых и живых.
Талита Уэллс… могла.
— Послушай! — Я хватаю Малкольма за руку. — Приставь к Аделару охрану. Сейчас же и немедленно. Будь рядом с ним и никого не подпускай, понятно?
— Но зачем?
Я мешкаю с ответом.