Выходит, та Сааба сама сдала моего брата хедорам, а горящий дом и ее смерть — всего лишь логическое завершение пути. Выходит, она сама втиралась нам в доверие. Ей нужен был мой Вик. Но для чего? И где он сейчас? Как с этим связана Седая Госпожа? Кем бы она там ни была, я этого не потерплю. И если именно она стоит за этим похищением, я доберусь до нее и сорву с нее маску. Да, этот бой будет неравным, но неотвратимым, словно пыльная буря. Я обрушусь на нее, наброшусь на нее и вытолкну из тьмы. Она узнает, что такое настоящий свет. И тень исчезнет.
— Возьмите мою лошадь, — говорит Сааба. — И побыстрее возвращайтесь к эшри, пока солнце не взошло окончательно.
Иокаста выбегает во двор за лошадью. Я, повинуясь внезапному порыву, обнимаю Зодчую.
— Ты будешь счастлива, Данайя-эшри, — говорит она. — Ты дашь надежду Стерегущему. А ты, — Она поворачивается к Малкольму, — скажи ему.
— И что сказать? — спрашивает тот очень тихо.
— Скажи, что если его брат не умер, то вернется, — Ее глаза излучают теплый, материнский свет. — Скажи, пускай не гасит факел. Возможно — и я верю в это — в один прекрасный день они найдут друг друга.
Малкольм спрыгивает с лошади. Солнце уже почти полностью поднялось над горизонтом, и его лучи будто покрывают волосы летчика струящимся золотом. Он устал, взгляд кажется забитым и потерянным, а дыхание тяжелое, будто он еле-еле стоит на ногах. Я тоже спускаюсь на землю и убираю волосы с лица.
— Отрежу к черту, — говорю. — Мешают.
— Что? А-а, волосы… — Мэл поворачивается ко мне. — Не надо. Примут за пропащую девицу.
Я встряхиваю головой. Я тоже так устала, что держать голову прямо кажется непосильной задачей. Запускаю пальцы в пряди. Они спутались и сбились, как если бы меня с силой извозили головой в пыли. Поспешно покрываю голову. Любое движение дается с трудом. Даже поднять руки — и то больно. Я просто выдохлась. Я не могу всегда быть львицей. Никаких когтей не хватит.
— Мы все сделали правильно? — спрашиваю тихо.
— Хотелось бы, — вздыхает он. Смотрит на появляющийся из воздуха Дредноут. — Что бы там ни было, пойдем.
Я привычным движением беру его за руку, но он отдергивает ее. Я понимаю: по ошибке я взялась за раненую ладонь. Только успеваю придумать слова извинения, как Мэл обходит меня и кладет другую руку мне на талию. Сумка с лекарствами покачивается у него на бедре. Мы поднимаемся по трапу, и я вспоминаю ночь, когда мы впервые пришли сюда. Это было считанные дни назад, но между старым и новым пролегла глубокая расщелина. Мы были напуганы и растеряны, с наших тел стекала дождевая вода, а Аделар стоял там, наверху — свободный, властный и спокойный, как и подобает Стерегущему. Тогда он дал понять, что по-прежнему готов заботиться о своем друге, но тот не принял ничего из его рук. Теперь же… Ветер изменился, надвигается еще один. Теперь же Аделар, ослабший и больной, лежит там в гордом одиночестве, а Мэл, еще недавно посылавший его к черту и во мрак, готов жизнь отдать за то, чтобы тот выздоровел. «В один прекрасный день они найдут друг друга…» Не найдут, а вернут, поправляю я мысленно. Но в остальном аль-синх права. Они уже так близко друг от друга, что сделай только шаг и протяни ладонь — и все вернется на круги своя. Вопрос лишь в том, как долго еще они смогут это отрицать.
— Послушай, ступай к себе, — вдруг говорит Малкольм, когда мы подходим к комнате Деверро. Там пусто: женщины ушли, и возле адмирала нет ни души. — Пожалуйста, поспи хоть час. Там видно будет, что нам делать.
— Наверно, мне и правда надо… — соглашаюсь я. — Послушай, Мэл. — Смотрю ему в глаза. — Ты прав. Он тоже. Пусть это будет вашей горькой радостью. Что каждый из вас был прав.
— Такого не бывает…
— Значит, будет.
Я ухожу по коридору прочь. Я догадываюсь, нет, я знаю, почему Мэл отослал меня на этот раз. Возможно, им придется объясниться. Если Аделар уже в сознании и не спит, то этого не избежать. Я мысленно умоляю обоих не прятаться от этого разговора. Пусть хоть раз поговорят по-человечески. Пускай не будет той войны двух Стерегущих. Ведь каждая война вот так и начинается: с того, что стороны решают силой то, о чем можно было просто сесть и поговорить.
Взяв забранное из дома полотенце и чистое платье, я захожу в комнату, которая служит душевой. На потолке — уже изрядно проржавевший кран. Я снимаю пыльную одежду, открываю кран и с удовольствием замечаю, что вода там очень даже теплая. На мытье головы уходит чуть больше времени, чем обычно, и пару раз я все-таки ловлю себя на мысли, что неплохо было бы отрезать это все под корень. Но и хедоры ведь тогда не будут разбираться, кто я и откуда. Для них любая коротко стриженная девушка — пропащая и опозоренная. Нет, лучше все-таки не рисковать.