Не долг ли мой — тому, кто погубил
Честь матери моей и жизнь отца…[19]
Некоторые же «шокирующие» строчки Баудлер попросту изъял из текста Шекспира. Так, строки из пьесы «Антоний и Клеопатра»:
Царь-баба! Сам великий Юлий Цезарь
Не устоял пред чарами ее
И, в пахаря на ложе обратившись,
Вспахал ее — и урожай дала[20].
в его издании звучат так:
Вот женщина! Великий Юлий Цезарь
И тот свой меч в постель к ней уложил.
Он шел за плугом, жатва ей досталась[21].
Баудлер, вне всякого сомнения, сумел внести весьма заметный вклад в популяризацию Шекспира. Однако при этом очень трудно простить ему изъятие грубоватого колорита. Ведь фразой: «Вспахал ее — и урожай дала» можно было бы заменить расплывчато-нейтральную формулу: «Поздравляем с новорожденным!», которую размещают на современных поздравительных открытках. Впрочем, Баудлер был далеко не единственным, кто взялся переписывать классические тексты для семейного чтения. И до, и после него множество добровольных цензоров прикладывали руку к «редактуре» произведений Чосера, Драйдена, Бернса и Мильтона. Даже Библии не удалось избежать их пристального внимания. Они же так грубо выражались, эти апостолы…
Даже в наше относительно просвещенное время люди по-прежнему побаиваются употреблять целый ряд слов и выражений, описывающих секс, болезни, естественные отправления организма и, разумеется, самое ужасное — смерть. В своем стихотворении «Погосты» Джон Бетжемен[22] сетует, что с течением времени мы проявляем все больше и больше ложной щепетильности, описывая то, что происходит, когда — по выражению Шекспира — «мы сбросим этот бренный шум»[23]:
Зачем-то люди без причины
Красоты ищут для «кончины».
Пример: «почил такой-то в бозе».
Нет, предки были ближе к прозе —
Писали: «умер» или «отошел»…[24]
Хотя, возможно, «отошел» — не лучший вариант. Слишком уж сильно напоминает о железнодорожном вокзале. «Поезд отходит с четвертой платформы…» Хотя, с другой стороны, этот состав может направляться в «лучший мир». Не зря же в рекламе компании «Бритиш рейл»[25] говорилось, что поезд «Интерсити» «облегчает отбытие».
Когда у наших друзей или родственников умирают близкие, мы пишем сочувственные письма, начиная их словами: «Я так расстроился, узнав, что умер Питер». Затем мы разрываем письмо в клочки и переписываем начальную фразу: «Я так расстроился, узнав печальную новость о Питере». Поступая подобным образом, мы, должно быть, полагаем: если удастся обойтись без слов «смерть» или «умер», мы лишний раз не напомним безутешной вдове о том, что ее мужа больше не вернешь.
Слово «убивать» претит нам в любом случае, даже если мы говорим о животных. От бешеных собак «избавляются» (а иногда «уничтожают»); что же касается домашних питомцев, то их, разумеется, только «усыпляют». И лишь особенно грубый и бесчувственный ветеринар может прямо объявить ребенку, что его старую больную собаку «умертвят». Есть животных нам тоже, конечно же, не нравится. Мы наверняка с негодованием отвернемся от предложения отведать мясо свиней, коров, овец или оленей. Для того чтобы замаскировать кровожадные аппетиты и пощадить «благородные» чувства, в ресторанном меню обычно перечисляют французские названия-аналоги: котлета, бефстроганов, рагу, фрикасе. Впрочем, по непонятным соображениям и вопреки всем усилиям Ричарда Адамса, автора книги «Обитатели холмов»[26], мы с радостью едим кролика, нимало не смущаясь названием блюда. Кушанья из рыбы и птицы также в основном позволено называть их настоящими именами.
Наш инстинктивный страх перед смертью, как и вытекающая из него потребность нарядить жуткую старуху с косой в красивый кардиган и тапочки, вполне объясним. Поэтому эвфемизмы, позволяющие изящно обходиться без упоминания слова «смерть», вполне понятны и никого не вводят в заблуждение. Однако попытка описать естественные отправления организма при помощи эвфемизмов может порой завести в тупик.
Кто из мальчиков не сталкивался с необъяснимо несдержанным и раздражительным поведением мамы, старшей сестры или тетушки и не получал в ответ на свои недоуменные вопросы объяснение, что с ней приключилась очередная «неприятность» или, что еще больше сбивает с толку, «наступили нехорошие дни месяца»? Что же, в конце концов, произошло с родственницей женского пола?
