Иногда толковые идеи или предложения, дружно отвергнутые многоуровневыми начальниками, как «несвоевременные» или «нереальные», встречали горячую поддержку у т. н. «общественности». В качестве «общественности» мог выступать коллектив, в котором работал «идееносец», или группа депутатов (районного, городского, а может быть и областного советов), и тогда эта «общественность» настраивалась против косного начальства. Сочиняя коллективные обращения в партийные органы, вплоть до ЦК КПСС, «подписанты» старательно перечисляли в них все свои звания, награды и прочие заслуги перед социалистическим отечеством, демонстрируя тем самым, что находятся в «системе» и озабочены ее дальнейшим усовершенствованием. Довольно часто на подобные обращения партийные органы откликались реальными мерами: создавали проверочную комиссию или присылали партфункционера, уполномоченного «решать вопросы на местах», и «делу» могли «дать ход». А нерадивое, косное начальство, естественно, получало выговор за излишнюю перестраховку. Всякое случалось. Но, как и в примере с обеспечением предприятия дополнительным инструментом, требовались огромные усилия множества людей, и еще — длительное время, чтобы очевидное стало очевидным, а полезное — благом для общества.
В послевоенной советской действительности государство — это все. Оно взращивает и возвышает миллионы людей, оно же развенчивает и осуждает. Примеры с Берия и Сталиным в этом отношении весьма показательны. На протяжении многих лет, в стране не существовало более влиятельных, могущественных и более любимых в обществе людей. Но стоило смениться руководству и на обоих бывших властителей взвалили все преступления, инспирированные партией, которая выросла из свирепой террористической группировки в многомиллионную организацию, сберегшую в своих недрах традиции жесткого насилия. Оба грузина-интернационалиста оказались единственными зачинщиками-заводилами при свершении бессчетных гнусностей, чинимых всей партией на протяжении многих десятилетий. Эти грузины были обречены на то, чтобы полностью исчезнуть из настоящего и прошлого, дабы остальные здравствующие члены партии ходили с поднятой головой и зорко всматривались в «прекрасное будущее».
А что уж тут говорить о «мелких сошках». Впрочем, любой человек в советском государстве ничтожен, как микроб. Любой человек в одночасье может быть раздавлен пирамидой власти, тупым острием обращенной против обреченного на поругание и последующее исчезновение. То, что людей давили, — не просто метафора. Достаточно вспомнить о восстании зэков в начале 50-х годов. Среди этих несчастных определенную часть составляли бандеровцы или те, кто попали во время войны в фашистский плен и не смогли убежать оттуда, что рассматривалось советскими властями в качестве тяжкого преступления. Конечно, и отношение надзирателей к подобным «предателям» оставляло желать лучшего. И вот, заключенные одного советского концлагеря восстали против жестокого обращения и потребовали, чтобы их выслушал высокопоставленный начальник из ЦК КПСС. Они хотели убедить предполагаемого визитера из Москвы в том, что, мол, тоже люди, а не бессловесный скот. Но вместо столичного начальства прибыли танки и раскатали восставших по земле. А тех зэков, кто умудрился выжить в той жуткой карательной операции, заставили убирать все эти ошметки из костей, мяса и крови.
Процесс десталинизации никак не отразился на управленческом почерке властей. Стоило венграм поднять голову и потребовать от Москвы человеческого обращения, как в Будапешт также были введены танки, которые показали смутьянам, «где раки зимуют». Когда рабочие Новочеркасска усомнились в обоснованности повышения производственных норм и попытались вступить на городской площади в конструктивный диалог с местными властями, то все забастовщики подверглись расстрелу автоматчиками. Затем трупы забастовщиков побросали в грузовики, вывезли за городскую черту и свалили в глубокий ров в качестве «протухшего мяса». Бульдозер неуклюже заровнял ту зловонную канаву, а родственники погибших годами боялись подойти к ней, дабы не гневить начальников: ведь любое выражение скорби могло быть расценено, как неуважение к действиям властей, стремительно наведших порядок и спокойствие в Новочеркасске.
У советского человека нет, и не может быть ничего своего: ни достоинства, ни мнения, ни недвижимости, ни индивидуальной исторической памяти (родословной). Не может он быть и носителем образа Божьего. Он взращен советской системой лишь в качестве безликой функции: дышит и ходит по земле лишь потому, что ему это разрешает государство. Но в любой момент государство может приказать советскому человеку погибнуть ради идеалов «октября», и, получив такой приказ, советский человек должен незамедлительно сделать это.
Как же нам назвать эпоху, пришедшую в Советский Союз после смерти Сталина? Наиболее походит слово «этатизм». Еще за век до описываемых нами событий, четкую характеристику этому явлению дал французский аристократ де Токвиль. Приведем пассаж из его сочинений:
