Если в годы установления советской власти марксисты достаточно успешно разрушали институт «хозяина дома» при помощи подростков, науськивая несмышленышей против отцов и дедов, то в окончательной ликвидации этого института в послевоенное время решающую роль сыграл «женский фактор». К тому времени, женщины уже поголовно были вовлечены в систему трудовых отношений, вкалывали на стройках и вредных производствах, неуклонно расширяли свое присутствие в сферах просвещения и здравоохранения. Но никто не снимал с них обязанностей по обихаживанию детей, уборке своих жилищ, приготовлению пищи. В связи с этим советская женщина находилась в состоянии перманентного стресса. В свою очередь, государство широко прибегало к врожденной завистливости представительниц «слабого пола», которые изо дня в день «воспитывали» своих растерянных мужей ради улучшения нищенски-неприглядного быта. Ведомые материнским инстинктом, женщины истово-неистово мечтали о безоблачном и сытном детстве для своих «крох», а в отвратительных подробностях советской действительности винили мужей, не способных защитить свои семьи от невзгод и неурядиц, вследствие чего хранительницы «семейного очага» активно жаловались в комсомольские и партийные организации на «непутевых» супругов, обличали их в пьянстве, изменах, в пристрастии к азартным играм, и даже в нерадивом отношении к интимным обязанностям. Такие жалобы часто публично рассматривались на комсомольско-партийных или профсоюзных собраниях, где происходило развенчание «главы семьи» в неисправимого виновника всех семейных бед. Естественно, росло и число заявлений в суд о разводе, написанных женскими руками. В ходе судебных разбирательств, неверный или нетрезвый и вообще неподходящий для семейной жизни муж частенько оказывался без своего угла и части своего заработка. А бывшая жена, в качестве хозяйки положения настраивала своих детей против отца и затем билась-колотилась в жалком одиночестве.
В подобных условиях, человек, сознательно избегающий перспективы выбиться в начальники, не желающий числиться в партии и выполнять ее поручения, игнорировал притягательность общественного статуса и оказывался в заведомо незавидном положении. Такого бедолагу воспринимали как больного с вывихнутыми мозгами или как «отщепенца», которому место только в канаве у той самой дороги, ведущей в «светлое завтра». То есть, внешне сохранив свои славянские черты, советские люди имели другой состав чувств, нежели их деды-прадеды, иное представление о родине и смысле жизни и прочих базовых ценностях.
Совсем иная картина, чем прежде, сложилась и в международных отношениях. Особенно разительными были перемены на территориях, огороженных колючей проволокой социалистического лагеря. Если перед Первой мировой войной жители Прикарпатской Руси (в советской топонимике Закарпатья) испытывали к православной России самые горячие симпатии, то пережив две волны репрессий (первая волна пришлась на 1939–1941 г г., а вторая на 1945–1948 г г.) ожесточились и воспринимали «посланцев Москвы» как ненавистных поработителей. Во времена Первой мировой войны чехи и словаки, мобилизованные в армии Габсбургов, отказывались воевать против русских войск, а после Второй мировой войны стонали под тяжким игом марксистского режима и проклинали свою судьбу. Естественно, проклинали и тех, кто им такую судьбу навязал. Схожие проклятья адресовали Москве прибалты и поляки, молдаване и венгры. «Тишь да гладь» в социалистическом лагере поддерживались только посредством свирепого насилия, но это насилие осуществляли отнюдь не «прирожденные» марксисты, а русоволосые, сероглазые, курносые мужики и пареньки, вымуштрованные советской системой. Именно эти мужики и пареньки в гимнастерках и галифе выступали для жителей оккупированных территорий олицетворением зла.
