Само собой разумеется, что «посланцы Москвы» не могли не относиться к любым (скрытым или открытым) противодействиям марксисткой идеологии крайне отрицательно. Советские люди и после окончания Второй мировой войны продолжали жить по правилам военного времени. На то имелись определенные причины: ведь началась «холодная война» со своими метелями и стужами. Если во время напряженного противоборства с гитлеровской Германией любая критика действий партии и правительства, а также военного командования, однозначно расценивалась в обществе, как измена родине, то подобный подход сохранился и в условиях «холодной войны». Так человек, который в годы войны покупал в магазине селедку и заворачивал ее в газету с портретом Сталина, был обречен на выпадение из «системы». И никакие последующие развенчания «культа личности» не поколебали в глазах советских людей авторитета партии и правительства. И вот, все эти сложившиеся правила социалистического общежития и поведения были старательно перенесены на оккупированные территории, изобилующие «сорняками» всех мастей и видов. Работы для «компетентных органов» на тех территориях был непочатый край. Любое неприятие действий властей незамедлительно раздавливалось катком репрессий и встречало горячую поддержку со стороны советских гражданских лиц, работавших на тех территориях.
Здесь мы обнаруживаем существенные семантические расхождения в восприятии советскими людьми и людьми, относительно недавно вовлеченными в ареал просоветской действительности, одних и тех же понятий и категорий. Благодаря агитпропу для советского человека гражданская война полностью заслонила собой Первую мировую войну, а Великая Отечественная война (сокращенно ВОВ) — Вторую мировую войну. ВОВ началась 22 июня 1941 года и быстро приобрела характер «священной войны», вследствие сакрализации первого в мире государства рабочих и крестьян. В страны Восточной Европы советские солдаты входили в качестве воинов-освободителей от фашистского ига. Точно также и марксисты, осуществив вооруженный переворот в двух русских столицах под закат Первой мировой войны были убеждены в том, что являются освободителями всех трудящихся от оков эксплуатации. Своими кровавыми деяниями они «глубили и ширили революцию», а не устанавливали жестокий оккупационный режим, разрушительный для русского общества. Так антимир пытался осуществить свою вековечную мечту о доминировании над универсальным миром.
И советские солдаты, а также представители «компетентных органов» и гражданские лица, приезжающие в освобожденные от фашистов восточноевропейские города, изрядно потрепанные отгремевшей войной, были уверены в том, что несут с собой надежду на лучшую жизнь, ведут в «светлое будущее» местное население, измотанное и растерянное от калейдоскопа происходящих вокруг него событий. Местному населению, давным-давно расселившемуся вокруг Карпат и Татр, а также на балтийском побережье, просто следовало слегка вправить мозги, чтобы оно осознало: какое же счастье ему привалило вместе с грозными советскими войсками!
Но народы Восточной Европы оказались вовлеченными во Вторую мировую войну не летом 1941 г., а уже осенью 1939 года, и были неплохо осведомлены о том, что земли их исторического расселения стали объектами раздела между двумя милитаристскими хищниками: Германией и СССР. Жители тех территорий не усматривали большой разницы в том, под пятой какого тоталитарного режима им предстояло прозябать в качестве сателлитов. Эти народы, как могли, сопротивлялись фашистам и коммунистам. Но, если антифашистские настроения всемерно приветствовались коммунистическими властями, то антисоветизм воспринимался «освободителями», как кощунственное святотатство, и поэтому любые его проявления искореняли, выскабливали, или размазывали по земле. Причем советские люди вполне искренне полагали, что таким образом защищают подавляющее большинство местного населения от буржуазного разложения и пагубного загнивания.
Многие из советских людей, ревностно помогающих устанавливать в странах Восточной Европы «правильную власть» и налаживать там хозяйственную жизнь, потеряли своих отцов и близких родственников в ходе репрессий 20-30-х годов, но, тем не менее, оставались ярыми приверженцами ЦКД. Будучи «сознательными» людьми, они считали, что строительство нового общества не может обходиться без жертв и лишений, и гневались на тех восточных европейцев, которые болезненно реагировали на потерю своих близких, высланных в далекую Сибирь в качестве изобличенных «агентов империалистического влияния» или выявленных «буржуазно-националистических элементов».
