Вспоминала и другую подругу и её семейною жизнь, от которой обоих супругов ломало, как наркоманов на больничной койке. Это был не брак, а гремучая смесь из обид, ссор, угроз и почти круглосуточного выяснения отношений, где каждый завоевывал позиции, спорил до хрипоты, не желая уступать, потом терзался, что не уступил, а потом злился, что не уступила другая половина. И хотя чем горше был разрыв и слаще оказывалось примирение, каждый раз всё страшнее становилось от мысли, что это примирение может оказаться последним.
«Не хочу!» – повторяла про себя Неллочка и сильнее прижималась к Джимми, с которым было тихо и спокойно, а от этого легко и ещё как-то по-особенному трогательно. Трогательно от того, что её маленький, незаметный, стеснительный Джимми очень старался быть хорошим мужем, как будто чувствовал себя виноватым перед Неллочкой за то, что ей достался именно он, а не такой муж, как у Элки, или как у её подружек, американок Аманды и Молли, или на крайний случай, как у русской Ритули.
О существовании Элкиных подружек Неллочка знала давно, ещё из писем, но познакомилась с Ритулей, Амандой и Молли только после собственной свадьбы. До этого раз в месяц Элка подходила к Неллочке, вздыхала, выдерживала паузу и печально сообщала: «Нелла… в эту среду мы опять собираемся».
А потом, будто подавляя сердечную боль от большой несправедливости, неизменно добавляла:
«Не понимаю я этих американцев! Незамужнюю женщину вместе с семейными парами никогда не приглашают. Англосаксонское пуританство! Мне-то с Риткой всё равно, но знаешь, эти Аманда с Молли… Ты уж прости, приходится мириться». И Неллочка мирилась, потому что не хотела расстраивать Элку и потому что Аманду и Молли можно было понять – за таких мужей, как у них, стоило крепко держаться и никого к ним не подпускать. Это были роскошные мужья: преуспевающие, холеные, красивые, они расхаживали по Элкиной гостиной, как снежные барсы в зоопарке, с лёгким, едва уловимым презрением, поглядывая на окружающих. Мужья достигли такого уровня благополучия, что заботиться о его сохранении уже не входило в их обязанности: к этому было подключено достаточное количество человек, которые с утра до вечера вертелись и берегли чужой достаток, как свой собственный. Поэтому жизнь этих двух семейств поневоле превратилась почти в принудительный отдых, за что Аманда и Молли снисходительно критиковали своих мужей в перерывах между сеансами йоги, массажа Рейки, лечебных ванн и на ежемесячных встречах у Элки в гостиной.
Несмотря на неплохое финансовое положение, Элке и Ритуле со своими мужьями-иммигрантами было далеко до материальной утопии их американских подруг. Однако, превознемогая зависть и чувство неполноценности, и Элка, и Ритуля всеми силами держались за свои знакомства: это была их мощнейшая энергетическая подпитка для самолюбия и веры в безграничные возможности в этой стране. Ни одна реклама, ни одна инвестиционная брошюра, ни одна финансово-консалтинговая фирма не действовали на Элку так убедительно, как вид мужа Аманды или Молли у неё в гостиной. Для Элки это была материализовашаяся американская мечта, которая сидела на их диване и, закинув ногу на ногу, пила кофе из чашки Ленинградского фарфорового завода.
«Если получилось у него, значит, получится и у тебя!» – зомбировала Элка собственного мужа после каждой вечеренки и верила, что когда-нибудь они точно так же смогут играючи разговаривать об инвестициях и дорогих винах, посещать гольфклуб, держать яхту и скучать по доброй матушке Европе. Любое упоминание Европы вызывало у Элки ностальгию по той родине, которой у неё никогда не было. Если Ритуля с мужем иммигрировали из Прибалтики, Молли была наполовину англичанкой, а Аманда прожила пять лет в Париже и подзабыла, что родилась она всё-таки в соседнем штате, то Элку, к её большому расстройству, ни происхождение, ни место рождения с Европой не связывали, от чего она горько страдала и компенсировала этот недостаток обожанием всего французского: акцента, шансона, косметики и кухни. Пиво и жарить сосики на ежемесячных вечеринках считалось дурным тоном – смаковали Сотерн («Это вам не какая-нибудь Калифорния!»), наслаждались дорогим кофе с crème fraîche, угощались Элкиными изысками кассуле и вишисуаз, добродушно журили американцев за приземленность, чрезмерную простоту в одежде и мышлении, а под конец вечера вздыхали и с философской грустью мирились со своим пребыванием в Америке: ничего, дескать, не поделаешь, так уж сложилась жизнь, но кто знает…
Самым любимым временем для встреч был май. В этом месяце вся компания устраивала свой собственный маленький Каннский фестиваль: через лужайку от дома до бассейна растилалась красная дорожка, французскую кухню готовили мужчины, а жены одевали платья с бесстрашным декольте и сразу все драгоценности, которые они нажили за долгие годы благополучной семейной жизни. В доме в каждой комнате Элка развешивала указатели с названиями каннских улиц: Boulevard de la Croisette, Avenue Maréchal, Rue d’Antibes…
