<p>Жорж Сименон</p><p>«Мадемуазель Берта и ее любовник»</p><p>1</p>«Господин комиссар!
Я понимаю, поверьте мне, что поступаю дерзко, потревожив ваш покой, и я это осознаю более отчетливо еще и потому, что наслышана о вашем прелестном особнячке на берегах Луары.
Но разве вы не простите меня, если я вам скажу, что это для меня вопрос жизни и смерти? Я одинока в огромном Париже. Вокруг меня бурлит водоворот толпы, я никогда не сижу на одном месте, как и другие девушки, но тем не менее каждую секунду может произойти трагедия: пуля, выпущенная Бог весть откуда, или, возможно, удар ножом в спину. Толпа увидит, как я упаду; мое тело отнесут в какую-нибудь аптеку, прежде чем отправить его в морг. О случившемся напишут всего лишь несколько строчек в газетах, если вообще они соизволят упомянуть о происшествии.
Но несмотря ни на что, господин комиссар, я хочу жить, понимаете? Я молода! Я решительна! Я упиваюсь всеми радостями существования!
Вне всякого сомнения, вы удивитесь, получив мое письмо в вашем уединенном уголке, адрес которого так трудно узнать. Да будет вам известно, что я племянница человека, который продолжительное время был вашим коллегой по уголовной полиции и который умер на ваших глазах незадолго до того, как вы вышли в отставку.
Я умоляю вас, господин комиссар, отзовитесь на мой призыв: пожертвуйте ради меня несколькими днями или несколькими часами! Об этом от всего сердца просит вас девушка, которая опускается перед вами на колени, поскольку она не хочет умирать.
Во вторник и в среду в десять часов утра я буду находиться на террасе „Кафе-де-Мадрид“. Я надену маленькую красную шляпку. Впрочем, если вы придете, я вас узнаю, ибо у меня есть фотография, где вы стоите рядом с моим дядей!
СОС!.. СОС!.. СОС!..»
Мегрэ сердился. Во-первых, потому, что когда он успокаивался, его всегда обуревало чувство гнева по этому поводу. Во-вторых, по непонятной причине он предпочел не говорить о письме своей супруге и теперь немного стыдился того, что ему пришлось придумывать предлог для поездки в Париж. В-третьих, поспешность, с какой он отправился на назначенную встречу, служила доказательством, что он не был так уж счастлив в своем саду, как ему хотелось бы заставить себя и других в это верить, и что, подобно новичку, он ухватился за первую же тайну.
Наконец, как это чаще всего случается в жизни, существовала прямо-таки смехотворная причина для его гнева. Когда он в семь часов утра уезжал из Мен-сюр-Луар, над долиной стоял пронизывающий до мозга костей холодный туман, и Мегрэ надел свое тяжелое зимнее пальто.
А теперь, когда он сидел на террасе «Кафе-де-Мадрид», сверкающее майское солнце заливало бульвары, по которым прохаживались люди, одетые исключительно по-весеннему.
«Перво-наперво, — размышлял он, — это письмо слишком отдает литературщиной, чтобы быть искренним. Что касается коллеги, убитого на моих глазах незадолго до моей отставки, то им может быть только бригадир Люка, но он мне никогда не говорил о племяннице…»
На террасе было пустынно. Он один сидел за столиком и, не зная, что отведать, поскольку уже выпил свою чашку кофе на Орлеанском вокзале, заказал пива.
«Вот будет хорошо, если она не придет и я смогу вернуться домой одиннадцатичасовым поездом!»
