Все следующие дни я не отходил от Мадины. Я ложился спать с ней рядом, зная, что если она придет в себя, она будет здорово смущаться, но мне было по барабану. Я боялся упустить момент, если вдруг температура снова скакнет вверх, и она начнет бредить. Но все же, чтобы не смущать девчонку, я спал прямо в одежде. Правда, спал – это очень громко сказано. Так, дремал пару часов в сутки. Хорошо, что кто-то придумал доставку продуктов на дом. Потому что, несмотря на то, что ее физическое состояние не вызывало опасений, оставить девочку в одиночестве было страшно: она ушла в себя, за три дня не произнесла ни слова, как бы я не старался ее разговорить. Малышка меня не слышала, потому что была не здесь, не со мной. Она отказывалась от еды и просто лежала и смотрела в одну точку. Я знал, что Мадине нужно побыть одной, но не мог себя заставить уйти.
В одну из ночей, когда я не мог уснуть, обуреваемый различными мыслями, я в очередной раз аккуратно, стараясь не потревожить мирно спящую девочку, ушел на кухню. Открыл окно, запуская в дом прохладный ночной воздух. Выдыхаю сигаретный дым, стараясь вместе с ним отпустить из головы часть мыслей.
– Ты много куришь, – неожиданно раздался тихий голос за моей спиной.
Резко оборачиваюсь, а передо мной стоит Мадина: бледная, пошатывающаяся, осунувшаяся, с огромными кругами под глазами и впалыми щеками. Она такая маленькая, босая и завернутая в это огромное одеяло. Но все равно моя.
Я посмотрел на сигарету, которую продолжал сжимать в руке.
– Я давно пытаюсь бросить, но обстоятельства складываются так, что не получается, – оправдываюсь я.
–Это из-за меня? – тихо и печально спрашивает Мадина.
– Иди сюда, малышка. Ты тут не при чем, – обнимаю ее, крепко прижимая к груди, целуя в макушку. – Я рядом, поговори со мной. Раздели свое горе. Я представляю, как тебе непросто сейчас. В свое время я прошел через этот ад. Я знаю, что такое, в одночасье потерять близкого человека. Знаю, как никто другой. Но тогда мне не с кем было поделиться, я прошел все круги ада в одиночестве. А у тебя есть я. Раздели свое горе со мной.
Мадина стоит, уткнувшись лбом в мою грудь и тяжело дышит, пытаясь успокоиться. Я не давлю на нее, я просто рядом. И я рад, черт побери, что, когда стало невыносимо терпеть сжирающую изнутри черную бездну, она пришла за поддержкой ко мне, доверилась.
Я не знаю, сколько мы так простояли в обнимку на кухне, но через какое-то время Мадина глухо произносит:
– Отвези меня к маме. Я хочу попрощаться. Ты же можешь узнать, где ее похоронили? – и с надеждой смотрит на меня своими огромными, блестящими от слез глазами.
– Я все узнаю, не беспокойся. Но тебе наверно нужен мусульманский платок, или как он там называется. Я в них совершенно не разбираюсь, но если ты подробно все объяснишь, то я, думаю, справлюсь.
Мадина напрягается в моих руках, замирает и отводит взгляд. Долго смотрит в окно, словно, чего-то ждет, что-то ищет глазами. Но потом все же произносит отстраненным голосом, продолжая по-прежнему смотреть в окно:
– Купи любой, что покроет мою голову. Насколько мне известно, любая вера не разрешает приходить на кладбище с непокрытой головой. – Она делает паузу, как будто собирается с силами, чтобы сказать что-то важное. И я не ошибся. – Я не вернусь больше в ислам, Лев. Потому что моя вера в Аллаха рухнула с новостью о смерти моей мамы. Меня с детства убеждали, что Аллах – милостив, и Он каждому дарует по справедливости. Но это не так. Где эта чертова справедливость?! Почему моя мама в могиле, а отец, который ее избивал, который поднимал руку на меня и хотел продать за кусок в бизнесе человеку, славящемуся своей жестокостью по отношению к женщинам, жив?! Почему не наоборот?! Скажи, разве это справедливо?! Допустил бы Аллах такое, если бы он существовал вообще?! – последние слова она выкрикивает, глядя мне в глаза, словно там ищет ответы на свои вопросы.
И Мадина расплакалась. Прижимается ко мне, крепко обнимая за талию, как будто, если отпустит, то упадет, сотрясается всем телом и плачет в голос, выплескивая всю ту боль, что скопилась у нее за последние дни, месяцы, годы. А я хотел бы все забрать себе, но мне не под силу. Я – мужчина, который должен защищать женщин, не могу помочь маленькой и несчастной девочке…Поэтому все, что мне остается – просто обнять малышку и быть рядом.
Мне всегда казалось, что, приезжая на кладбище, ты попадаешь в другое измерение: здесь очень тихо, спокойно, по сравнению с большим и суетным городом, и даже громкий разговор кажется преступлением.
Мадина всю дорогу шла, смотря себе под ноги и не проронив ни слова. Я брел рядом с ней, все время кидая на нее встревоженные взгляды, потому что боялся, что она не выдержит такого психологического давления. Но она продолжала понуро идти и подняла голову, лишь когда мы пришли к могиле. Долго стояла, вчитываясь в табличку, повторяя имя матери одними лишь губами, словно не могла поверить, в то, что написано. Мадина возложила цветы, касаясь земли дрожащей рукой.
