Творчество и жизнь. Творчество или жизнь.
Макс Роуд
Мадонна Карло Бартензи.
Сделав кистью завершающий мазок, Карло, не глядя на только что написанное полотно, положил палитру на стол и подошел к окну. Отодвинув в сторону тяжелые шторы, он с наслаждением подставил лицо под теплые солнечные лучи, получая почти забытое удовольствие, которого лишил себя во время своего добровольного отшельничества. Пять, десять, двадцать минут он стоял, впитывая в себя живительный свет. Овеянное этими нежными, ласковыми лучами, чувство глубокого удовлетворения, приходящее к творческой личности после завершения произведения, усиливалось во сто крат. Тепло летнего утра, тишина на ещё не проснувшейся улице, мягкий ветерок — всё это предназначалось ему одному. Это награда. Первая награда за его труд, за бессонные ночи, проведённые за мольбертом, за муки творчества. Художник знал, что создал шедевр, с которым мало что могло сравниться. Теперь имя Карло Бартензи узнают по всей Италии, по всему миру, а не только во Флоренции. Да, это тоже было немало, но Милан, Рим, Париж... скоро и они должны лечь к его ногам.
Несколько раз за эти месяцы, ушедшие на написание полотна, к нему заходил его давний друг Санти, более известный всем просто как Рафаэль. Он же привел к нему натурщицу Виченцу, подружку своей обожаемой Форнарины. Только эти двое, да мальчик-слуга, видели как идет работа и рождается НЕЧТО. Карло нравилось показывать Рафаэлю все этапы создания картины, и он молча, но с видимым удовольствием ждал, пока тот наконец не находил в себе силы отвести взгляд от холста.
Они пили вино, обсуждали приносимые Рафаэлем новости, иногда спорили, но весело, по-дружески. Утром приходила Виченца, и до самого вечера она и Карло находились друг против друга, по разные стороны рождающегося полотна. Непринуждённо разговаривали, немного флиртовали, но Виченца перенесенная на картину, всегда интересовала Карло гораздо больше оригинала. Несколько раз она оставалась у него на ночь, но и тогда, сжимая её тело в объятиях, Карло представлял себе образ мадонны больше, чем находящегося рядом живого человека.
Однажды женщина, которой поначалу казалось, что всё это несколько больше, чем просто работа, перестала приходить. В целом картина была готова, и Карло работающий над экспозицией, звал её все реже. Несколько раз она приходила сама, и он тут же, совершенно по-будничному, просил одеть длинную тунику, чтобы войти в образ, но когда она не пришла, он этого даже не заметил. Будущее творение стало для него всем.
Только один раз Карло выбрался из дома. Повод был достойный — Леонардо да Винчи, его добрый знакомый, ненадолго приехал из Рима домой, и Карло, запиской испросив возможность сделать несколько эскизов детей с его работ, получил согласие. Он не выносил детского крика и плача, а потому решил вместо натуры взять все лучшее из уже обозначенного другими мастерами. Дети должны были стать ангелами, а мужской и женский образы, которые он решил вписать по бокам мадонны, ему предоставил друг Санти. Не беда, что мужчина изображал папу Сикста, возрождённого из глубины тёмных веков, а женщина была абсолютно нагой. Всё переделать — дело пяти-семи дней, но поза, расположение и образ... у него не было желания возиться с натурщиками.
Как только картина приобрела окончательную завершенность и стала идеальной, Карло послал слугу к Санти. Последний месяц он не показывал полотно никому, даже другу, и когда Карло снял перед ним прикрывавший холст отрез льняной материи, Рафаэль окаменел. Не самая большая картина — высотой два и шириной около полутора метров, казалась, вовсе не имела границ. Внутри неё хотелось жить: бесконечно гулять по этим бескрайним полям, летать среди облаков, но обязательно рядом с этой мадонной, державшей на руках златокудрого младенца дивной чистоты. Её образ заставлял сиять всё вокруг, заставлял дышать полной грудью, привнося в наш мир веяние истинного совершенства.
- Это надо показать Папе, - промолвил Санти, оправившись от первоначального потрясения.
- Нет! - резко отрезал Карло. - Это ты расписываешь Юлию дворец, а меня тогда даже не захотели пустить посмотреть на фрески, сказав, что художников у них и так предостаточно.
- Эта мадонна - самое великолепное зрелище, из всего виденного мной! - сказал Рафаэль. - Это должны видеть люди, самые лучшие из людей, а если ты его продашь, то в частном собрании оно будет потеряно для них навсегда!
- Навсегда? - Карло усмехнулся. - Нет такого слова, друг Рафаэль! Навсегда, а равно как и никогда, слишком резки, неоднозначны и лживы. А потом... эта мадонна, как любимая женщина, не может и не должна принадлежать всем. Я хочу найти ей единственного владельца, мужа. Она того стоит. Спросишь, как я расстанусь с ней? А я и не расстанусь! У меня есть её образ, а это главное. Я могу наделить им любую женщину и буду жить с ним до конца.
Рафаэль только пожал плечами:
