После публикации в апрельском номере «Тюо корон» моей новеллы в форме двух монологов «Кэса и Морито» я получил такое письмо от одного осакца. «Кэса – героическая женщина, движимая чувством долга перед Ватару и любовью Морито, она пошла на смерть, чтобы сохранить верность мужу. Писать же так, будто у неё с Морито была любовная связь, несправедливо по отношению к героической Кэсе, такое толкование может отрицательно сказаться на воспитании народа. В ваших же интересах я не приемлю его».
Я сразу же ответил тому человеку, что любовная связь Кэсы и Морито не моя выдумка. В «Записках о расцвете и упадке домов Минамото и Тайра» сказано совершенно точно: «Войдя в комнату, он лёг рядом с ней. Ночь промелькнула как мгновение».
Многие почему-то умалчивают об этом и объявляют героиню новеллы, несомненно достойную сострадания, героической женщиной. Таким образом, можно с полным основанием утверждать, что вина за искажение исторических фактов лежит не на мне, написавшем эту новеллу, а на нещадно ругающих её буржуа. Проблему искажения исторических фактов я не считаю столь уж серьёзной, хотя в данном случае следовал им. Конечно, если найдётся исследователь, который докажет, что история, рассказанная в «Записках», ложь, я в любое время с покорностью готов принять обвинение в искажении исторических фактов.
Я не надеюсь остаться в веках.
Суждения публики часто не попадают в цель. А уж о нынешней публике и говорить нечего. История показывает, насколько жители Афин времён Перикла и жители Флоренции эпохи Возрождения далеки от идеальной публики. Если такова сегодняшняя и вчерашняя публика, то чего же ждать от суждений публики завтрашней? Не могу, к сожалению, не высказать сомнения, что она и через много веков окажется способной отделить золото от песка.
Далее. Существование идеальной публики возможно, но возможно ли существование в мире искусств абсолютной красоты? Мои сегодняшние глаза – это лишь мои сегодняшние глаза, но отнюдь не завтрашние. Кроме того, само собой разумеется, мои глаза – это глаза японца, а не глаза европейца. Почему же я должен верить, что существует красота, преодолевающая время и пространство? Правда, пламя Дантова «Ада» и сегодня заставляет содрогаться детей Востока. Но это пламя закрывает от нас стеной тумана Италию четырнадцатого века.
Я самый обыкновенный литератор. И даже если существует общее понятие красоты, которую безошибочно оценят будущие поколения, прятать свои произведения в тайнике, чтобы они дождались своего времени, не собираюсь. Могу сказать со всей определённостью, что не рассчитываю на признание в будущем.
Я временами думаю, что через двадцать или через пятьдесят, а тем более через сто лет о моём существовании уже никто не будет знать. К тому времени мои книги, покрытые толстым слоем пыли, будут тщетно ждать читателя на дальней полке букинистического магазина на Канде. А может быть, единственный оставшийся в библиотеке томик станет пищей безжалостных книжных червей и так будет ими истерзан, что станет неудобочитаемым. И всё же… Я думаю, и всё же…
И всё же вдруг кто-то случайно увидит мою книгу и прочтёт коротенькую новеллу или хотя бы несколько строк из неё. Я лелею дерзкую мечту – а что, если моя новелла или несколько строк заставят незнакомого мне будущего читателя испытать эстетическое наслаждение?
Но я не надеюсь остаться в веках, поэтому понимаю, как противоречит эта дерзкая мечта тому, в чём я убеждён.
И всё же продолжаю мечтать – мечтать о том, что минут мрачные столетия и появится читатель, который возьмёт в руки мою книгу. И перед его мысленным взором смутно, точно мираж, возникнет мой образ.
Я отдаю себе отчёт в том, что умные люди посмеются над моей глупостью. Но смеяться над собой я могу не хуже других. Только смеясь над собственной глупостью, я не могу не жалеть себя за слабоволие, заставляющее лелеять эту глупую мечту. А вместе с собой жалею всех слабовольных людей.
Среди моих новелл много таких, в которых рассказывается о давних временах, и меня попросили объяснить, с каких позиций я использую сюжеты из давних времён. «Позиция» звучит слишком напыщенно, но я употребляю это слово совсем не потому, что хочу обладать такой важной вещью, как «позиция». Единственное моё желание – попытаться объяснить, что я понимаю под «давними временами», другими словами – какую они играют роль в моих произведениях. Я не собираюсь становиться в позу поучающего и прошу лишь выслушать меня, исходя именно из этого.
