Мадрапур полностью

— Я думаю, что какая-то разница в цвете кожи между нами есть, но не придаю этому никакого значения.

— Вы очень добры, — неприязненно говорит индус и отводит глаза в сторону.

Я гляжу на него в замешательстве. Невзирая на то что Индия ещё с конца второй мировой войны является страной независимой и пользуется всеобщим уважением в мире, передо мною оказался индус, причем молодой индус, настолько болезненно воспринимающий последствия колонизации (самой колонизации он даже не застал), что он вступил на путь воинствующего расизма с обратным знаком против европейцев.

Вслед за этим появляется, весь красный от затылка до подбородка, Пако, садится на своё место и, с трудом переводя дыхание, говорит:

— В кабине никого нет и нет никаких следов радиоаппаратуры классических типов.

— Вы хотите сказать, — говорит индус, — что какой-то радиоаппарат всё же есть, но неизвестного вам типа?

— Какая-то связь между землёй и самолётом непременно должна существовать, — говорит Пако, — иначе самолёт не мог бы лететь.

— Вы пришли к тем же заключениям, что и я, мистер Пако, — говорит индус. — Всё происходит так, будто Земля, — он интонацией подчёркивает это слово, и в дальнейшем все мы вслед за ним будем его употреблять, обозначая людей, управляющих нами с земли, — будто Земля отказывается от всякого диалога с нами, притом что она, в этом я убеждён, прекрасно слышит все наши разговоры.

Индус говорит теперь абсолютно спокойно, без тени иронии или презрения, совершенно так, как если бы он был одним из нас. Нам почти удаётся забыть, что в руке у него пистолет и что его ассистентка держит нас под прицелом.

— Я не могу с этим согласиться, — дрогнувшим голосом произносит Блаватский, избирая для себя ту из своих двух лингвистических личин, которая припасена у него для серьёзных бесед. — Ничто не доказывает… — продолжает он на своём тягучем английском и вдруг прерывает себя. Я замечаю, что в его серых пронзительных глазах за толстыми стёклами очков мелькает тревожное выражение. Сглотнув слюну, он с усилием продолжает: — Ничто не доказывает, что Земля слышит наши слова.

Я слушаю Блаватского, вижу, как он взволнован, и у меня создаётся впечатление, что он быстрее, чем кто-либо другой среди нас, — во всяком случае, быстрее, чем я, — догадался, к чему клонит индус. Он тоже произносит Земля с той же интонацией, что и индус, хотя мне трудно было бы сейчас определить, какой смысл каждый вкладывает в это слово.

— В данную минуту ничто не доказывает, — говорит индус самым вежливым тоном. — Но очень скоро нам предстоит это выяснить.

Блаватский вздрагивает, и индус понимающе смотрит на нас. В его голосе проскользнула металлическая нотка, но, что касается меня, я всё же не понимаю, почему его фраза показалась Блаватскому столь угрожающей. Индус поворачивается к Пако.

— Кроме отсутствия радио, вы заметили в пилотской кабине что-либо необычное?

— Я не знаю, — говорит Пако, и на его гладком черепе опять выступают крупные капли пота, — я не знаю, что должна представлять собой обычная кабина в самолёте, управляемом на расстоянии. Щиток приборов показался мне почти пустым, но это, в конце концов, естественно, поскольку не предусмотрено, чтобы кто-то в кабине на эту доску смотрел. Но чего я никак не могу объяснить — это назначения маленького красного сигнала, который постоянно горит в центре приборного щитка.

— Оптический указатель? — спрашивает индус. — Сигнал тревоги?

— Но тревоги для кого? — говорит Пако. — Пилота ведь нет.

— Я тоже обратил внимание на этот красный сигнал, — говорит индус.

Правильные черты его смуглого лица утрачивают неподвижность, в них проскальзывает беспокойство. Но лишь на малую долю секунды, и вот он уже вновь обрёл свою невозмутимость, как будто опять натянул на себя привычную маску. Наступает тягостное молчание, и чем дольше оно длится, тем оно тяжелее давит на нас. И дело, наверно, не в том, что у нас нет желания сообща обсудить свою участь, а в том, что глаза индуса заставляют нас молчать. В отличие от своей спутницы, чья злоба мгновенно доходит до предела, он обладает способностью, как реостат, произвольно увеличивать напряжение своего взгляда. Но моё сравнение с реостатом верно лишь наполовину, ибо у индуса одновременно изменяется и выражение взгляда.

— Я не посвящён в тайны Земли, — говорит индус со своим изысканным английским выговором, — и поэтому мне неизвестно, куда она намеревается препроводить вас.

— Ну конечно же, в Мадрапур, — говорит Караман.

Караман несколько бледен, как, должно быть, бледен и я и как бледны мы все, за исключением Пако, чья лысина ещё больше побагровела. Но Караман по-прежнему чопорен, его волосы тщательно прилизаны, галстук на месте, и всё так же подёргивается вместе с бровью уголок губы.