Маэстро полностью

В тот вечер я боялась к Марику подступиться. Обычно после концерта он становился веселым, шумным, его тянуло гулять по городу, в ресторан, если находился работающий допоздна, на романтические приключения в конце концов. Но тогда мы сразу вернулись в номер, Марик даже переодеться забыл. Сел у окна в концертной, насквозь мокрой рубашке, открыл коньяк — мы всегда возили с собой несколько бутылок хорошего спиртного на случай все тех же посиделок. Спрашивать я бы не решилась, но он сам заговорил. Рассказал, как мама то приезжала, то внезапно уезжала, а потом вышла замуж за какого-то режиссера провинциального театра, у нее родилась дочь от него. Через несколько лет— еще одна. Сестер Марик никогда не видел, с мамой связь не поддерживал. Он не бросил ни одной резкой или пафосной фразы в духе: «Она меня предала» или «Я ей не был нужен». Говорил сухо, корректно, словно для анкеты в каком-нибудь особом учреждении перед выездом на зарубежные гастроли. Но я слишком хорошо знала своего Марика. Чем сдержаннее он себя вел, тем больший вулкан кипел у него в душе.

Как Алиса Максимовна оказалась на Украине, в Николаеве, мы так и не поняли. То ли ее мужа туда перевели режиссерствовать, то ли сама она была на гастролях. Кажется, она занималась конферансом и работала в каком-то эстрадном коллективе. Хотя, вероятно, в те годы ей уже полагалось выйти на пенсию. Не знаю. И Марик не знал. Но больше мы о ней никогда не говорили. И я твердо знала, что для Марата семья — это оставшиеся в Республике бабушка Гульнар и дедушка Азад, Рудик и я. Ну и Мопс. В какой-то степени.

* * *

Рудик выглядел очень забавно: штаны до колен на помочах, белая рубашка и пионерский галстук. Но смешнее всего была его прическа: вечно торчащие в разные стороны волосы теперь были аккуратно зализаны на идеально ровный пробор, который каким-то чудом держался.

— Как ты это сделал? — поинтересовался Марик, стряхивая с пиджака невидимые пылинки.

Пиджак был предметом его особой гордости. Вельветовый, темно-бордовый. Ну немного длинноваты рукава, но их всегда можно подвернуть. К пиджаку прилагались черные брюки (нормальные, а не до колен, как у некоторых!), белая рубашка и, самое главное, бабочка! Тоже черная. Папина. Бабушка это особо подчеркнула, доставая ее из коробочки. Именно в тот момент, когда бабушка полезла в шкаф за папиной бабочкой, Марик понял, что она верит в его успех на конкурсе.

— Зубная паста, — шепотом сообщил Рудик. — Надо немного выдавить на руки и пригладить волосы. Папа научил.

Марик фыркнул. Он зубы чистил порошком. Но даже если бы и пастой, стал бы он мазать ее на волосы! Ну не торчат, зато блестят как сопли. Вслух, правда, ничего не сказал. Во-первых, Рудик и так слишком нервничал перед выступлением. Во-вторых, разговаривать с приятелем было не слишком удобно — тот с самого утра исключительно шептал, берег голос.

Они стояли в кулисах Дворца Республики и ждали своей очереди. Позади остались отборочный тур и несколько недель репетиций, но они пролетели для Марата почти незаметно. А сейчас он даже жалел, что все заканчивается: Алевтина Павловна постоянно снимала их с уроков и брала на репетиции, а заниматься пением вместо математики куда приятнее!

— Где ж вы, где-е ж вы, где ж вы очи карие, где ж ты мой родимый край, — напевал себе под нос Марик, притоптывая ногой в такт.