Но мои биологические часы на три часа опережали время. Теперь, очутившись в домашней безопасности с женой и детьми, я не мог понять, зачем я сбежал. Зачем оставался в Вегасе почти три месяца, такой одинокий и отрезанный. Я чувствовал облегчение животного, заползшего в нору, и был счастлив быть бедным, обремененным браком и детьми, быть неудачником до тех пор, пока могу лежать в постели рядом с женой, которая любит меня и поддержкой обезопасит против всего мира. А потом я подумал: – вот что должен был чувствовать Джордан прежде, чем узнал плохие новости. Но я не был Джорданом. Я был Волшебником Мерлином, я все устрою.
Важно помнить все хорошее, все счастливые времена. Большая часть десяти лет была счастливой. Один раз я даже перепугался оттого, что слишком счастлив для своих средств, обстоятельств и амбиций. Я подумал о казино, ярко горящем в пустыне, о Диане, играющей от заведения без возможности выиграть или проиграть, стать счастливой или несчастной. И о Калли в зеленом фартуке за столом, тоже играющем от заведения. И о мертвом Джордане.
Теперь, лежа в постели и чувствуя вокруг дыхание своей семьи, я испытывал необычайный прилив сил. Я обеспечу им безопасность от мира и даже от самого себя.
Я был уверен, что смогу написать еще книгу и стать богатым, что мы с Валли будем счастливы всегда, и что эта странная нейтральная зона, разделявшая нас, исчезнет; я никогда не предам ее и не погружусь в колдовской сон на тысячу лет. Я никогда не стану Джорданом.
В апартаментах Гроунвельта Калли выглядывал в большие окна. Красно-зеленый змей неонового Стрипа убегал в черные пустынные горы. Калли не думал о Мерлине или о Джордане, или о Диане. Он нервно ожидал выхода Гроунвельта из спальни, готовясь отвечать и зная, что его будущее поставлено на кон.
Это были огромные апартаменты со встроенным баром в гостиной, большой кухне, использовавшейся также как столовая; все окна выходили на пустынные окружающие горы. Пока Калли беспокойно переходил к другому окну, из спальни вышел Гроунвельт.
Гроунвельт был безупречно одет и причесан, хотя было уже за полночь. Он подошел к бару и спросил Калли:
– Хочешь выпить? – У него был восточный выговор, как у нью-йоркца или бостонца. Гостиная была окружена полками, набитыми книгами. Калли подумал, читает ли их Гроунвельт. Газетным репортерам, писавшим о Гроунвельте, такое не могло даже придти в голову.
Калли подошел к бару, и Гроунвельт махнул ему, чтобы наливал сам. Калли взял стакан и налил немного виски. Он заметил, что Гроунвельт пьет чистую содовую.
– Ты хорошо поработал, – сказал Гроунвельт. – Но ты помогал этому парню, Джордану, за столом баккара. Ты пошел против меня. Ты берешь мои деньги и идешь против меня.
– Он был моим другом, – сказал Калли. – Это не было большим бизнесом. И я знал, что такой, как он, поделится, если выиграет.
– Он тебе что-нибудь дал, – прежде, чем застрелился? – спросил Гроунвельт.
– Он собирался всем нам дать по двадцать тысяч, мне и этому мальчику, сшивавшемуся со мной и с Дианой, блондинкой, работающей за баккара.
Калли видел, что Гроунвельт заинтересован и не слишком гневается, что он помогал Джордану.
Гроунвельт подошел к большому окну и уставился на черные пустынные горы, сиявшие под лунным светом.
– Но ты не получил денег, – сказал Гроунвельт.
– Я был болваном, – сказал Калли. – Мальчик решил подождать, пока мы не посадим Джордана в самолет, так что нам с Дианой тоже пришлось ждать. Это ошибка, которой я никогда больше не сделаю. Гроунвельт спокойно сказал:
– Все делают ошибки. Это не имеет значения, если ошибка не смертельна. – Ты сделаешь и еще. – Он допил свой напиток. – Ты знаешь, почему этот парень, Джордан, так поступил?
Калли пожал плечами.
– От него ушла жена. Полагаю, забрала все, что у него было. Но возможно, с ним было и что-то не а порядке физически, возможно, у него был рак. Последние несколько дней он ужасно выглядел.
Гроунвельт кивнул.
– Эта девчонка из баккара, она хорошо трахается?
Калли пожал плечами.
– Неплохо.
В этот момент Калли с удивлением увидел молоденькую девушку, выходившую из спальни в гостиную. Она была накрашена и одета на выход. На плече у нее небрежно болталась сумочка. Калли признал в ней одну из стриптизерок отеля. Не солистка, а из кордебалета. Она была миловидна, и он припомнил, что ее голые груди со сцены производили впечатление.
Девушка поцеловала Гроунвельта в губы. Она не замечала Калли, и Гроунвельт не представил ее. Он проводил ее до двери, и Калли заметил, что он достал бумажник и вытащил стодолларовую банкноту. Он взял девушку за руку, когда она открывала дверь, и банкнота исчезла. Когда она ушла, Гроунвельт возвратился в комнату и сел на диван. Он снова махнул рукой, и Калли сел в одно из кресел к нему лицом.
– Я знаю про тебя все, – сказал Гроунвельт. – Ты мастер счета. Ты хорошо манипулируешь колодой карт. По работе, которую ты для меня сделал, знаю, что ты способный. И я всю дорогу проверял тебя.
Калли кивнул и ждал.
