– Ты продолжаешь принижать роль продюсеров. Но это те люди, которые собирают картины в единое целое. А для этого им года два подряд нужно гладить по головке сотню самых разных детишек, финансовых детишек, актеров-детишек, режиссеров-детишек, писателей-детишек. И менять им пеленки, и нюхать это дерьмо, тонны дерьма. Может быть, как раз поэтому у них часто такой отвратительный вкус. И однако, многие из них больше верят в искусство, чем в талант. Или в фантазию, присущую искусству. Получал ли когда-нибудь продюсер академические награды, Оскара?
– Это всего лишь тщеславие, – сказал я, – а не вера в искусство.
– Ты опять о своем долбанном искусстве. Ладно, лишь один из сотни фильмов действительно чего-нибудь стоит, ну а как насчет книг?
– У книг совсем другое назначение, – сказал я, защищаясь. – Фильмы могут показать только внешнюю сторону жизни.
Маломар пожал плечами.
– Слушай, ты и в самом деле зануда.
– Кино – это не искусство. Это волшебные штучки для детей.
Я и сам верил в это лишь наполовину. Маломар вздохнул.
– Возможно, в чем-то ты прав. Но так в любом виде искусства: сплошная магия, а никакого искусства нет. Все ненастоящее и позволяет людям не думать о смерти.
Я так не считал, но не стал спорить. Я знал, что после сердечного приступа у Маломара начались разные неприятности, и говорить ему, что он видит вещи в таком свете из-за приступа, мне не хотелось. Для меня искусством являлось то, что могло научить вас, как жить.
Ладно, убедить меня он не убедил, но после этого разговора я все же стал смотреть на вещи не столь предвзято. В одном он оказался прав. К кинематографу я действительно испытывал ревность. Работа была несложной, деньги им платили огромные, а известность и слава потрясали. Мысль о том, чтобы возвращаться к написанию романов, сидя в одиночестве в своей комнате, просто убивала меня. Под всей моей снисходительностью и презрением скрывалась ребяческая зависть. Зависть к тому, частью чего я не смог бы стать никогда: не было у меня ни соответствующего таланта, ни темперамента. Видимо, я всегда буду в какой-то мере презирать кино, но скорее из-за снобизма, чем по каким-то моральным соображениям.
О Голливуде я прочитал кучу литературы, а под словом “Голливуд” я подразумеваю именно кинобизнес. Из рассказов многих писателей, и в особенности Осано, я узнавал кое-какие вещи о Голливуде. Возвращаясь домой, они поносили его, называя продюсеров настырными хуесосами, директоров студий неотесанными грубиянами, а сами студии настолько коррумпированными и криминальными, что даже бандитская шайка выглядела бы рядом с ними как Белоснежка и семь гномов. Что ж, с чем они уезжали из Голливуда, с тем туда приехал я.
В том, что мне удастся справиться со всем этим, у меня не было ни малейшего сомнения. Когда мы с Дораном пошли на ту первую встречу с Маломаром и Хоулинэном, я их вычислил моментально. Хоулинэн ничего из себя не представлял. А вот Маломар оказался более сложным человеком, чем я ожидал. Ну, Доран был, конечно, карикатурным. Но, по правде говоря, Доран и Маломар мне понравились. Хоулинэна я невзлюбил с первого взгляда. И когда он сказал мне, что нужно сфотографироваться с Келлино, я чуть было не послал его на хер. Когда Келлино в назначенное время не появился, я ушел. Не терплю кого-нибудь ждать. И если я не рассердился, что они не подошли вовремя, то почему их взбесило, что я не стал ждать?
Но Голливуд притягивал тем, что здесь можно было отыскать самые разные типы мух-эмпид.
