– Мы потратили много денег на этот фильм, – продолжал Уортберг. – Мы должны оправдать их. Но мы не хотим, чтобы критики обрушились на нас, обвиняя нас в том, что мы испортили детище Маломара. Мы хотим использовать его репутацию во имя картины. Хоулинэн выдаст сообщение для печати, подписанное всеми нами о том, что картина будет сделана так, какой ее хотел видеть Маломар. Что это будет картина Маломара, последняя дань ему как великому кинодеятелю, внесшему большой вклад в дело киноискусства.
Уортберг сделал паузу, во время которой Хоулинэн вручил всем копии сообщения.
Прекрасно выполненный заголовок, отметил я, с вензелем студии, выполненным красно-черным.
Келлино непринужденно заметил:
– Моузес, старина, я полагаю, тебе бы нужно отметить, что Мерлин и Саймон будут работать со мной над новым сценарием.
– Хорошо, уже сделано, – сказал Уортберг. – И потом, Уго, позволь мне напомнить тебе, что ты не должен вмешиваться в постановку и режиссуру. Это наше дело.
– Конечно, – сказал Келлино.
Джефф Уэгон улыбнулся и откинулся на спинку кресла.
– Сообщения для прессы – это наша официальная позиция, – сказал он. – Однако я должен сказать вам, Мерлин, что когда Маломар помогал вам в работе над сценарием, он был очень болен. Это ужасно. Нам придется переделать его, и у меня есть несколько мыслей на этот счет. Работы предстоит очень много. Как раз сейчас мы вовсю повсюду трубим о Маломаре.
– У тебя здесь все в порядке, Джек? – спросил он Хоулинэна.
Хоулинэн утвердительно кивнул. Келлино очень искренне сказал мне:
– Надеюсь, вы будете работать со мной над этой картиной, чтобы сделать ее великим фильмом, таким, каким его хотел видеть Маломар.
– Нет, – сказал я. – Я не могу этого сделать. Я работал над сценарием с Маломаром, и полагаю, что сценарий великолепен. Так что не могу согласиться ни на какие изменения или переделку и не подпишу поэтому никакого сообщения для прессы.
Хоулинэн спокойно, вкрадчивым тоном, вставил:
– Мы все понимаем ваши чувства. Вы были очень близки с Маломаром, работая над фильмом. Я согласен с тем, что вы только что сказали, и думаю, это прекрасно. В Голливуде редко встретишь такую верность, но в то же время вы должны помнить, что у вас доля в фильме. В наших интересах обеспечить ему успех. Если вы не друг этой картине, а ее враг, то вы просто вынимаете деньги из своего же кармана и выбрасываете их.
Мне стало по-настоящему смешно, когда я выслушал его монолог.
– Я друг этой картины. Именно поэтому я не хочу переделывать сценарий. А вы те, кто является врагом этой картины.
Келлино резко, грубо заявил:
– Гоните его. Пусть убирается. Он нам не нужен.
Первый раз я посмотрел в лицо Келлино и вспомнил его описание, данное Осано. Как обычно, Келлино был прекрасно, со вкусом одет в отлично сидящий костюм, великолепную рубашку, шелковистые коричневые туфли.
Выглядел он прекрасно, и я вспомнил, как Осано, характеризуя его, использовал слово “скобарь”.
– Скобарь, – говорил он – это крестьянин, который стал богачом и приобрел большую известность и который старается приобщиться к классу аристократов. Он все делает правильно. Он изучает их манеры, улучшает свою речь и одевается как ангел. Но как бы он ни одевался, как бы ни чистился, всегда у него на туфлях прилипнет кусочек грязи.
И, глядя на Келлино, я думал, как прекрасно он отвечает этому определению.
Уортберг сказал Уэгону:
– Урегулируйте вопрос, – и вышел из зала. Он не мог унизиться до того, чтобы обсуждать что-либо лично с каким-то паршивым писателем. Он и пришел-то на совещание из одного только уважения к Келлино.
Уэгон спокойно сказал:
– Мерлин важен в этом деле, Уго. Я уверен, что он подумает и согласится с нами. Доран, почему бы нам не собраться снова через несколько дней?
– Конечно, – сказал Доран. – Я позвоню.
Мы поднялись, чтобы распрощаться и уйти. Я подал свою копию сообщения для прессы Келлино.
– У вас чем-то запачканы туфли, – сказал я. – Вытрите этим листком.
Когда мы покинули центр, Доран сказал мне, чтобы я не беспокоился и что он все уладит за неделю, что Уортберг и Уэгон не пойдут на то, чтобы я сделался их врагом. Они пойдут на компромисс. И чтобы я не забывал о своей доле.
Я сказал, что не уступлю ни строчки и попросил его ехать быстрее. Я знал, что Дженел будет ждать меня в гостинице, и казалось, что я больше всего на свете желал опять увидеть ее, коснуться ее, поцеловать, соединиться с ней и слушать ее истории.
Я был доволен, что у меня появилось оправдание, чтобы остаться на неделю в Лос-Анджелесе и побыть с ней шесть или семь дней. Я и в самом деле не изменил ни строчки в сценарии и не написал ни одной в дополнение к нему. После смерти Маломара, я знал, это будет еще одна халтура центра.
Когда Доран высадил меня у отеля Беверли-Хиллз, он тронул меня за руку и сказал:
– Подожди минутку. У меня к тебе есть кое-что сказать.
– Давай, – нетерпеливо ответил я.
– Я уже давно хотел тебе об этом сказать, но все думал, что, может, это не мое дело.
– О Боже, – сказал я. – О чем ты говоришь? Я спешу.
Доран несколько печально усмехнулся:
