А обретение меча — самое важное, самое таинственное событие всего путешествия, происходящее лишь в самом финале повествования — произошло в окрестностях города Себреро, когда до цели оставалось еще полтораста километров. Там Пауло увидел на обочине дороги хромого бесхозяйного ягненка и, движимый безотчетным побуждением, пошел за ним следом через лес. Ягненок привел его к маленькому кладбищу рядом со старой часовенкой у въезда в город.
Когда я приблизился к дверям часовни, она вся была залита светом. Да, я был достоин того, чтобы переступить ее порог — я обрел свой меч и знал, что с ним делать. И это были не Врата Прощения, ибо я уже был прощен и омыл свои одежды в крови Агнца. Я хотел ныне лишь одного — взять меч в руки и отправиться на Праведный бой.
В часовне не было креста. А на алтарь были возложены реликвии Чуда — дискос и чаша, которые я видел во время Танца, и серебряный ковчежец, хранящий кровь и плоть Иисуса. Я вновь обрел веру в чудеса и в то невероятное и небывалое, что способен совершить человек в своем будничном повседневье. А окружавшие меня вершины гор, казалось, твердили, что существуют лишь для того, чтобы бросать человеку вызов. А человек — чтобы удостоиться чести этот вызов принять.
Ягненок скользнул за одну из двух скамеек, а я поглядел вперед. У алтаря стоял Наставник с улыбкой облегчения на устах. И с моим, мечом в руке.
Я остановился. А он приблизился ко мне и прошел мимо через всю часовню, оказавшись снаружи. Я двинулся следом. Поглядев в черное небо, он обнажил, мой меч и велел мне взяться за рукоять. Устремил острие вверх и прочел священный псалом о даровании победы тем, кто странствует и сражается:
— Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизится. Не приключится тебе зло, и язва не приблизится к жилищу твоему; Ибо Ангелам Своим заповедает о тебе — охранять тебя на всех Путях твоих.
Я преклонил колени, и, коснувшись клинком моих плеч, он проговорил:
— На аспида и василиска наступишь; попирать будешь льва и дракона.
Пауло рассказывает, что в тот самый миг, когда Жан произнес эти слова, с небес хлынул благодатный летний ливень. «Поискал глазами ягненка, — пишет он, — но тот куда-то исчез. Впрочем, теперь это уже не имело никакого значения: Живая Вода падала с неба, и в струях ее блистал клинок моего меча».
И Пауло как ребенок принялся праздновать свое воскресение, душой и телом предавшись мадридской Мовиде. Отель, в котором остановился по приезде, он сменил на приятную меблированную квартиру в фешенебельном районе Алонсо-Мартинес и погрузился в фиесту, бушевавшую по всей Испании. Он рассчитывал до начала октября пользоваться услугами Тониньо, которого в дневнике называет исключительно «раб» или «р.», но довольно скоро понял, что законтрактовал не того. Покуда Пауло сибаритствовал и желал до последней капли осушить чашу богемных удовольствий, Тониньо обернулся радикальным вегетарианцем, ел только то, что способствует здоровью и долголетию, причем — в мизерных количествах, и не пил ничего, в чем содержался хотя бы грамм алкоголя.
Тониньо не мог веселиться вместе со своим хозяином, потому что обязан был возвращаться в пансион доньи Кристины до одиннадцати — то есть как раз тогда, когда Мовида только еще начиналась. И все чаще, и с каждым разом — все настойчивее Тониньо сетовал, что на его жалованье прожить невозможно. Однажды после заявления, что денег не хватает даже на еду, у них состоялся острый диалог:
— Ты бы перечел наш договор, а? Там ведь сказано, что если выбьешься из бюджета, недостающие деньги будешь добывать сам — как знаешь и где сумеешь.
— Черт бы тебя взял, Пауло, но еще там сказано, что иностранец не имеет права работать в Испании.
— Вот что, раб, это все чушь. Все как-то крутятся, крутись и ты. Слава богу, не инвалид.
