– Мне было семнадцать лет, и я тогда ничего не знала. Нет, правда. Что можно знать в семнадцать лет? Я была юна и неопытна, мой дедушка как раз недавно умер, а потом вспыхнула эта зараза, и все равно больше некому было помочь, понимаешь, некому… Так страшно мне больше не было никогда в жизни. То есть, я с детства помогала дедушке, когда он лечил больных, я видела много всякого, и кое-чему тогда уже научилась, и даже, бывало, принимала людей сама. Но тогда было действительно страшно. До тех пор, пока я не увидела, что первые пациенты поправляются. И вот тогда я поняла, что победила. Пришла сюда и тут рыдала. Спасибо Сегвии и дедушкиным записям, без них я бы никогда не справилась.
Даже годы спустя и после оглушительного чувства победы, она все еще помнила ту себя – одинокую, растерянную семнадцатилетнюю девочку, кусающую губы от страха и сомнения, пока никто не видит, худую и дрожащую. И запах… И те ночи за книгами, порошками и склянками, в попытках найти единственный нужный рецепт. И отчаяние – когда кажется, что не будет его, не найдется. И буйная радость – когда понимаешь, что нашла. И потом – снова сомнение, ожидание, молитвы, мокрые тряпки, помойные ведра, бледные руки, синюшные лица, хриплое дыхание тех, чья жизнь висит на волоске. Надежда, отчаяние. Отчаяние, надежда. И наконец – победа, и огромная, нечеловеческая усталость с мироздание размером.
И люди, которым ты спас жизнь. Каким-то божественным чудом.
– Ты невероятна. Байлар, – говорит Ярр с искренним уважением. – Ты очень смелая.
– Нет, – возражает она. – Нет…
И вспоминает… вспоминает другие вещи. И потом рассказывает и их – рассказывает, хотя в жизни не говорила еще никому и никому говорить не собиралась. Но только с Ярром почему-то выходило так: рассказать – будто избавиться от старого груза собственных прегрешений.
Или просто – будто поведать другу. Просто… поделиться.
Байлар рассказывает, как видела самосуд, учиненный разгневанными крестьянами над магом. Рассказывает – и точно не понимает, что чувствует по этому поводу. Словно содрал коросту с раны – корку необоснованной ненависти, неуверенных предрассудков и желания забыть – и теперь никак не возьмешь в толк, что именно открылось твоим глазам. Рана? Раскаяние? Или просто равнодушная, безразличная, целая и холодная кожа?
– …Он был только мальчишкой, Ярр. Мальчишкой и синим безобидным магом…
– Никто не безобиден, – пробормотал Райярр себе под нос.
– Всего лишь мальчишка. Даже тогда я была старше его. И я не знаю, за что… чем он так насолил тем людям…
– Скорее всего, просто самим фактом своего существования.
– Скорее всего. Хоть к синим магам и относятся куда снисходительнее, – синюю магию часто называют "технической", потому что именно благодаря ей движутся разнообразные механизмы и аппараты, простые и сложные. Без нее не обходятся нигде – от сельского хозяйства с их машинами для вспахивания земли и машинами для сбора урожая – до армии с их магическим вооружением. Хотя на самом деле синяя магия – магия, дающая власть над неживыми вещами, магия созидания – точно так же, как зеленая дарует возможность управляться с живой материей, а черная – не "боевая", а магия силы и разрушения, расторжения и укрепления связей. В старые времена черные маги вовсе не обязательно были воинами. И многие великие свершения никогда не стали бы возможными без грамотного использования черной магии. Есть и другие цвета магических потоков, что пронизывают все сущее, и они позволяют чародею вступать в иные отношения с миром. Некоторые из них встречаются реже, чем другие. Синяя магия – из частых. И отказаться от нее не может даже упрямый Рандаир. Правда, в основном здесь терпят только "техников" – самых слабых магов синего цвета, которые почти не способны создавать новое, но могут обслуживать уже сотворенные машины и пользоваться некоторыми готовыми заклинаниями, недоступными не-магам.
– Но его приговорили… так странно, когда один человек решает за другого, сколько ему отмерено, не правда ли?.. Сочли ли они его опасным, считали ли это самообороной… не знаю, я только видела, что они хотят крови, Ярр. А он стоял посреди этой толпы, бледный, маленький и невзрачный, у него дрожали губы, но он ничего не говорил… И я смотрела, как его убивают. Это было долго, Ярр. Это было не сразу. И я не сразу смогла уйти. Я смотрела – и не сделала ничего, чтобы ему помочь.
– Ты не можешь винить себя в этом. Байлар. Любой разумный человек поступил бы так же. Твоя магия не приспособлена для боя.
Она только покачала головой.
– Я могла… сделать хоть что-нибудь. Не магией. Словами, криком, голосом, действием. Хотя бы просто сказать им, что это неправильно. Просто сказать им… Я долго потом говорила – уже себе – что моя магия – не силовая. Что я лишь женщина. Что не было выхода. Что он заслужил такую участь, в конце концов. Если на него так гневались. Но все-таки… И, знаешь, потом, уже потом, я еще подумала: я знала, что он был маг. Потому что я тоже маг, и я сильнее. А если бы он магом не был? Что тогда? Что бы я сделала?
