– Подожди,– сказала она мне и, подойдя к ним, спросила:– Послушайте, раньше это мне очень нравилось – ведь я сама придумала, а теперь не так… Может быть, не надо?
– Что ты хочешь сказать?
– Может быть, нехорошо так развлекаться?
– Хорошо или нет, не знаю, но, по-моему, немного рискованно, – заметил Сонгграм. Майя покраснела.
– Обманщики! – топнула она ногой. – Делали вид, что вам очень нравится.
Она пошла вперед. Все направились за ней. Я продолжал смотреть на Анну. Нильс что-то оживленно говорил ей, а она слушала, как умела слушать только она одна: глазами, улыбкой… Я направился было к ним, но тут же остановился, не знаю почему, и вышел на террасу. Беспредельная поверхность воды однообразно, размеренно двигалась: океан, казалось, дышал. На балюстраде, о которую я оперся, лежал стебель тростника. На его полураскрывшихся листьях, как в полусогнутой ладони, притаилась капля воды. Я увидел в ней свое лицо. Вдруг миниатюрное изображение покрылось тенью. Я поднял голову: рядом со мной стояла Калларла.
– Что ты там увидел, доктор?
– Год тому назад я был у тебя; за окнами шел дождь. Но ты, наверное, этого не помнишь.
– Помню. Смотри, какая голубизна в этой капле! Такие же сбегали тогда по карнизу. Почему ты подумал об этом?
– Не знаю. В этой капле могут плавать тысячи амеб, правда?
– Могут.
– Эта голубизна, отраженная в капле воды, представляет для них границу, за которую они не могут проникнуть. Границу мира. Небо.
В темных глазах Калларлы появилась искорка интереса.
– Продолжай, – сказала она.
– Тысячи поколений людей не знали того, что можно пробить небо и выйти за его пределы, как амеба, которая выплывает за пределы своей капли.
– Это может быть страшным… для амебы, – прошептала она.
– Как хорошо ты это понимаешь!
Она беззвучно засмеялась.
– Я кое-что знаю об амебах. А в том, что ты сказал, есть доля истины: ведь мы находимся в небе!
– Нет,– покачал я головой,– мы не в небе.Небо кончается там, где кончаются белые тучи, голубой воздух Земли. Мы в пространстве.
Женские глаза, сиявшие рядом с моим лицом, потемнели.
– Разве это плохо?
Я молчал.
– Разве ты хотел бы быть где-нибудь в другом месте, кроме «Геи»?
– Нет.
– Вот видишь!
И, немного помолчав, она сказала другим голосом:
– Когда я была маленькой, я играла в «другие люди». Я воображала, что я – это кто-то другой, совсем другой, словно примеряла на себя чужую жизнь. Это было очень увлекательно, но нехорошо.
– Почему?
– Надо всегда оставаться самим собой. Всегда самим собой, всеми силами стараться быть самим собой, и чем трудней, тем больше, не примерять на себя чужую судьбу, а…
– А что?
Калларла встряхнула головой так, что ее пронизанные солнечным светом волосы сверкнули золотистым оттенком, усмехнулась и ушла.
Стоя у балюстрады, я слышал отрывки доносившихся до меня разговоров.
– Вот послушай, – раздался низкий голос, – была задумана такая фреска: из пещеры выбегает группа косматых дикарей – первобытных людей, они исполняют магический танец, их поза одновременно и человеческая и вместе с тем звериная. Я страшно мучился над ней, но так ничего и не вышло. Один раз я встречаю профессора, начинаю рассказывать ему о моих переживаниях. Он терзал меня не меньше часа,– голос говорящего упал до глухого шепота,–мямлил и загорался, прямо танцевал около меня в лекторском экстазе, понимаешь? Вдруг – а я его уже не слушал – он выкинул такой пируэт, что меня осенило: вот она, думаю, ось всей моей композиции. И принялся делать наброски, а он-то решил, что я записываю его слова. Здорово, а?
Раздался смех, послышались удаляющиеся шаги, потом все стихло.
Заходило ненастоящее солнце. Вечерняя заря охватила небосклон – это была извечная картина Земли, которую мы так легко оставили. Я стоял, опираясь на шероховатые камни балюстрады. Снизу доносился шум волн, однообразный и сонный, который уносил куда-то мои мысли. Позади, за спиной, слышался оживленный разговор, пересыпанный искорками женского смеха. Я слышал звон стекла, громкие тосты, взрывы веселья и внезапно наступавшую тишину.
Над горизонтом всходила Венера, вечерняя звезда,– большая, сияющая, похожая на каплю света, такая близкая и знакомая. Медленно спускались сумерки, сгущался синий мрак, и в один неуловимый момент я увидел в темной глубине неба контур далекого вулкана, очерченный рубиновой полосой. Я стоял уже около часа. Загорались звезды, лиловые тона позднего вечера сменялись ночной тьмой.
