– Мне должно стоять – ведь вы не простой живописец, а, кажется вы сказывали о родителях, о богатстве…
– Любовь сближает все состояния…
– Полноте, сударь! Это уж совсем не годится; да я сяду подле вас…
Мы услышали шаги в коридоре – Саша с ужасом произнесла:
– Это госпожа!
Не теря времени, я задул свечу.
– Саша! ты спишь? – спросила за дверями г-жа Сенанж.
– Сплю, сударыня, отвечала дроясащим голосом девица.
– Ты от страха совсем одурела; спать и отвечать в одно и то же время нельзя!
– Нельзя, сударыня.
– Ты проводила Антония?
Я ей прошептал на ухо:
– Скажи «проводила»…
– Проводила, сударыня.
– Он вышел сердит, или нет? Придет ли завтра?
– Скажи: сердит, и никогда не придёт.
– Сердит, сударыня! Очень сердит! И сказал, что теперь никогда не придет.
– Теперь сказал? Дура, проснись! Мне болтать с тобой некогда! Ты верно спросила, где он живёт?
– Нет, сударыня…
– Безмозглая!.. В тебе нет ума ни крошки, я тебя выгоню!..
– Ах, не сердитесь сударыня! Я теперь спрошу.
– Кого спросишь?
– Его, сударыня…
– Я лопну с досады! Да разве он здесь, что ты спросишь?
– Нет, сударыня, да это все равно.
– Слушай! Я стащу тебя с постели, выгоню на улицу, заставлю за ним бежать, и до тех пор не пущу в дом, пока ты мне его не отыщешь.
– Говори за мною, – шептал я Саше: – виновата, заспалась. Антоний вышел, я спросила: где вы живете? Он сказал у живописца Арнольди; там все меня знают…
Саша слово в слово всё повторила.
– На силу схватилась за ум! – заявила за дверью г-жа Сенанж. – Теперь спокойно могу возвратиться в свою комнату. Антоний, верно, придёт, а в случае чего можно за ним и послать. Не говорил ли он о шуме? обо мне? Ну! Отвечай!
– Он говорил сударыня… он говорил…
– Опять бредишь. Ну, что он говорил?
Чуть дыша, я диктовал на ухо Саше; а она повторяла с изменениями:
– Он говорил, что Тумаков бездельник, буян, пьяница и ваш любовник.
– Ну это ничего, – одна ревность. Бедный мальчик! А обо мне?
– Об вас… нет, сударыня, я этого не смею сказать.
– Кой чёрт у тебя на языке вертится? Как будто ты с кем-то шепчешься?
– Нет-с, я не шепчусь; он…
– Я выхожу из терпения. Сказывай, что он говорил обо мне?
– Извините, сударыня; это право не я. Он велел сказать, что вы – ханжа, лицемерка, старая обезьяна…
– Ты – дерзкая, глупая девчонка! Теперь спи, а утром от тебя будет больше толку! – Она с досадою заперла дверь ключом, и ушла.
– Ha силу отвалилась! – выдохнул я. – Отслужили ж мы ей славно! – Я обнял Сашу.
– Ах, Боже мой! Что мы теперь станем делать? Дверь заперта, огонь потушен; я боюсь! – Слезы девицы капнули на мою щеку.
– Ты плачешь? Успокойся, милая; лицемерка наказана и сама мне отдала свою соперницу.
– Хорошо вам говорить, да как вам теперь выбраться отсюда? Здесь до утра везде заперто.
– Что нужды; если я проведу с тобою здесь несколько часов, то готов умереть и сказать, что жил довольно, а пока дышу, никто не оскорбит тебя; этот вечер неволи твоей есть последний; завтра я тебя увезу.
– В самом деле, сударь? Да как это можно? Барыня меня не отпустит.
– Её позволения не спросят; сядем – я всё тебе расскажу, открою план будущей жизни… Согласна ли ты и даёшь ли мне слово любить меня?
– Любить? Прекрасный вопрос! Я и так люблю. – Она прижалась ко мне и поцеловала.
– Это знак согласия?»
– Не знаю; однако ж вам трудно отказать. Ах! Оставьте меня!
– Изволь, я тебя оставлю – тебе нужен покой; ты устала, ложись отдохни.
– А вы?
– Я сяду на стул у окна.
– Как это можно? Там дует, несёт, вы простудитесь, занеможете Посмотрите на двор… дождь и гром… Это страшно.
И точно, гроза с дождевыми тучами покрывали небо.
В это самое время блеснула молния, раздался громовый удар…
– Как, я виновата…
Она говорила всё, что чувствовала: я рассказывал о себе (и разумеется, не со всеми подробностями). Саша распорядилась, чтобы на рассвете спрятать меня в шкаф, и когда люди в доме займутся делом, вывести меня в калитку посредством ключа, оставленного госпожою Сенанж.
– Итак, друзья! – сказал Антон Иванович, отложив тетрадь, – я вижу улыбки на лицах ваших; вам кажется странно, что старик с жаром юности выражает происшествия, бывшие за сорок с лишком лет. Подумайте! Я вспоминаю счастливые минуты юности; они останутся навечно в моей памяти; лета, горести, и самое время не изгладят образы Саши и Лауры из моего сердца!.. (О второй вы скоро узнаете). Притом в устройстве человека не последний дар Провидения, что счастье он помнит долее и чувствует сильнее. Бедность, унижение, болезни, кладут мрачную печать на чело его; но если он превозможет душевные скорби, и счастье улыбнется ему снова, то прошедшее ему покажется тяжким сном, он живее станет чувствовать и пользоваться настоящим. Если во всё течение горизонт бедственной его жизни покрывался одними тучами, и только изредка проглядывало солнце, то поверьте, он преимущественнее скажет о последнем!
Антон Иванович взял тетрадь и продолжал:
«Внезапно громкое восклицание и яркий свет прервал наши разговоры. Саша вскрикнула, лишилась чувств, – я смотрел в оба глаза и, отягчённый действием сна и страшным явлением, оставался неподвижным.
