– Минуту, сударь! Дайте оправиться, этот бездельник меня изуродовал. Вот, сударь, слушайте!.. Я сидел в моей коморке, починял кафтан, который вечером цепной барбоска изорвал, вдруг слышу: тррр… тррр… то есть, треск; я приподнялся, выглянул тихонько на двор… Вижу человек на цыпочках крадется вверх… и…
– Лжёт, милостивые государи, ей-Богу, лжёт! Я не крался, а прямо шёл к нему!
– Прямо? ко мне? Да зачем ты шёл ко мне прямо? А?
Лазутчик оторопел, и на простой вопрос, заданный кстати, не мог ответить.
– Твоя совесть не чиста, – сказал учитель. – Продолжай, Яков.
– Минуту, сударь… Вот видите, как я взглянул, он заметил и присел на корточки на лестнице, сделал вид, как будто там никого нет.
– Клянусь вам, и я на лестницу-то не входил.
– Не входил?.. А где ж ты был?
– У тебя…
– У меня? Да зачем?
Посланник Шедония снова замолчал.
– То-то, брат! Если чёрт попутает душу, так и язык не поможет! Вот, сударь, я бросился к нему, хотел схватить, а он толкнул меня в грудь, ударил кулаком в бок, и хотел навострить лыжи. Я не струсил, вцепился в него, он в меня, и ну барахтаться: он одолел, повалил и давай душить, и верно б удушил, если б не подоспели барчонки…
– Помилосердуйте, господа! Рассудите, может ли это статься? Как мне с ним сладить: он ростом с сажень – пересилит быка, а я…
– Нет, приятель, мал золотник, да дорог…
– Мои свидетели господа: они видели, что мы оба стояли…
– Неправда! неправда! – закричали мы. – Дворник лежал, а ты сидел на нём верхом, душил; на силу вырвали…
– Ах! Господи, Боже мой! Вы, кажется, все люди молодые, благородные, а говорите наоборот.
– Что тут за рассказы? Он – вор, – сказал решительно Яков. – Прикажите, сударь, обыскать?
Г-н Шарон изъявил согласие; мы принялись за обыск, прежде в кармане сюртука, потом в жилете, и когда стали расстёгивать фрак, записка выпала на землю.
– Что это за грамотка? – сказал дворник с простосердечным лицом. – Прочитайте, сударь, – и подал адвокату.
Можно вообразить, какие рожи строил бедный старик, читая записку. Ревность, стыд, бешенство, овладели им; исступлёнными глазами он смотрел на пришельца, а я, будто не замечая, стал расспрашивать:
– Скажи, друг мой, чей ты человек?
– Я, сударь? Я – человек свободный.
– Разумеется; но ты, верно, кем-то послан к кому-нибудь из воспитанников?
– Нет, сударь, меня никто не посылал.
– Никто? – закричал адвокат, – никто? Разбойник! А Шедоний?
При имени Шедония человек испугался еще более, поспешил извернуться и сказал:
– Точно, сударь, я знаю Шедония.
– Знаешь? Вполне. Зачем ты им послан?
– Он послал… как бы сказать… он велел мне познакомиться с Яковом.
– Спасибо! Этаким приятелем наградил меня Господь! Нет, брат! Я не того лесу кочерга: чей хлеб-соль ем, за тех и стою; хозяина не продам. Пусть меня выгонят! Вспомянут Якова!
– А записка? – вскричал адвокат.
– Какая, сударь, записка?
– Вот эта? Разве ты ослеп?
– Воля ваша, сударь, записки не было.
– А это что?
– Это, сударь, записка.
– Записка к моей жене?
– Супруге вашей я записки не приносил.
– Я убью тебя! Что ж, тут? Ну, отвечай?
– Ничего, сударь; он только приказал кланяться.
– Кланяться? Кому?
– Якову, сударь!
– Эге! Как же он стал учтив! Присылает мне поклоны.
– Яков, души бездельника, пока не скажет правды! Я хочу знать все подробности. Сказывай, часто ль носил письма? Получал ли ответы? Когда было свидание?
– Ах, дворник душит меня! Пустите! Скажу всю правду – писем я не носил, а кланяться приказано Якову и вашей супруге, если увижу ее.
Тут г-н Ларез (муж Туанеты) от сильного чувства стал приходить в изнеможение. – Дети! Пощадите меня, – говорил он тихо со слезами, – Дети! Мой родственник вырастил вас! Скройте стыд мой! Проводите в комнату. А ты, верный, добрый Яков, свяжи крепче злодея, не выпускай; я опомнюсь и подумаю, что делать.
Мы повели адвоката и при всем торжестве не могли равнодушно смотреть на горе бедного старика. Туанета не знала о происшествии на дворе; к ней пришла гостья; увидев мужа в расстроенном положении, испугалась, она спрашивала о причине; отвешенная пощечина служила ответом. Она вскрикнула.
– Карл! Ты сошёл с ума?
– Да! Точно, – повторил муж. – Смотри; записка, предатель Шедоний!..
– Боже мой! – произнесла Туанета. – Я выронила…
– Нет! Она в руках у меня! Только что получена с почты! Шедоний взялся за честное ремесло, прислал с одним бездельником.
– Шедоний прислал? Теперь? Покажи!.. Это не та! я права… Ах! Я начинаю оживать…
– И рыть мне могилу? Неблагодарная: все открыто… открыто, за что гонишь Парашу и Якова!..
– Я сама скоро помешаюсь… Это записка не та – как узнать? Верно, есть и другая?
– О нет! Слишком довольно и одной!
Он вошел в свою комнату и упал на софу. – Туанета бросилась к себе; муж и жена не понимали друг друга: – один думал о захваченной любовной записке, а другая, что письмо Шедония открыло злодейский умысел; одни мы знали тайну и дожидались окончания.
Туанета рылась в ящиках, комодах, бросалась по всем углам, и ломая пальцы, в отчаянии произнесла:
– Мне изменили! Письмо украдено!
Она села и безутешно заплакала.
