– И как же? – спрашиваю я. – Почему мы еще этого не сделали?
Глаза Элисон стекленеют. Она погружается в себя – как всегда, когда пугается.
– Элисон! – восклицаю я, наклоняюсь и хватаю ее за плечи.
Она с усилием сосредотачивается.
– Потому что нужно спуститься по кроличьей норе.
Я даже не спрашиваю, реальная это нора или нет.
– Значит, я ее найду. Никто из твоих родственников случайно не может в этом помочь?
Я хватаюсь за соломинку. Британские Лидделлы даже не знают про нас. У одного из сыновей Алисы Лидделл была тайная интрижка с некоей женщиной; потом, во время Первой мировой войны, он отправился на фронт и погиб. Женщина, забеременев, перебралась в Америку, чтобы здесь растить своего незаконного ребенка.
Мальчик вырос, и у него родилась дочь, моя бабушка, Алисия. Мы никогда не общались с нашими британскими родственниками.
– Нет, – резко отвечапт Элисон. – Не впутывай их в это, Элли. Они знают не больше нашего, иначе мы не попали бы в беду.
Решимость, с которой она говорит, кладет конец вопросам, которые вызывает ее таинственное откровение.
– Хорошо. Мы знаем, что кроличья нора находится в Англии, правильно? Есть какая-нибудь карта? Письменные указания? Где мне искать?
– Нигде.
Я вздрагиваю, когда Элисон спускает с моей ноги носок и указывает на родимое пятно чуть повыше вспухшей левой лодыжки. У нее точно такое же на внутренней стороне запястья. Оно похоже на лабиринт из линий. Такие рисуют в детских книжках с головоломками.
– В этой истории скрыто больше, чем вы думаете, – говорит Элисон. – Сокровища укажут тебе путь.
– Сокровища?
Она прижимает свое родимое пятно к моему, и в точке соприкосновения я ощущаю приятное тепло.
– Читай между строк, – шепчет Элисон.
То же самое она недавно сказала про фотографии.
– Не рискуй, Элли. Пообещай, что никуда не впутаешься.
У меня щиплет глаза.
– Но я хочу, чтобы ты вернулась домой…
Она отдергивает руку от моей лодыжки.
– Нет! Я не просто так все это сделала…
Ее голос обрывается. Сидя у моих ног, она кажется такой маленькой и хрупкой.
Мне нестерпимо хочется спросить, что Элисон имеет в виду, но, главное, я просто хочу обнять ее. Я опускаюсь на колени, не обращая внимания на боль, и тянусь к Элисон. Это настоящий рай – чувствовать ее объятия, вдыхать запах шампуня, уткнувшись носом ей в висок…
Однако блаженство быстро заканчивается. Элисон словно коченеет и отталкивает меня. Какое знакомое ощущение: я отвергнута. Но тут же я вспоминаю: папа и медсестра могут вернуться в любую секунду.
– Бабочка, – говорю я. – Она тоже играет какую-то роль, правильно? Я нашла сайт. Меня вывела на него фотография черно-синего махаона.
Облака заслоняют солнце, в воздухе повисает сероватая дымка, и кожа Элисон тоже как будто меняет цвет. Взгляд у нее обостряется от ужаса.
– Значит, ты это сделала.
Она поднимает дрожащую руку.
– Теперь, когда ты сама принялась его искать, ему не придется нарушать слово. Ты – легкая добыча.
– Ты меня пугаешь! О ком ты говоришь?
– Он придет за тобой. Выйдет из твоих снов. Или из зеркала… держись подальше от зеркал, Элли! Понимаешь?
– Зеркало? – недоверчиво переспрашиваю я. – Ты хочешь, чтобы я не подходила к зеркалу?
Элисон кое-как поднимается, и я с трудом удерживаю равновесие на костыле.
– Разбитое стекло ранит не только кожу. Оно рассекает душу.
И тут, как нарочно, бандана Джеба соскальзывает с моей коленки, открыв окровавленную повязку. У Элисон вырывается тихий вскрик.
Она не щелкает языком, поэтому я не успеваю спохватиться. Элисон бросается на меня, и я ударяюсь спиной о землю. Из легких выдавлен весь воздух, между лопатками вспыхивает боль.
Элисон садится сверху и стаскивает мои перчатки. По ее щекам ручьями текут слезы.
– Из-за него я сделала тебе больно! – рыдает она. – Я больше этого не допущу!
Эти самые слова она уже говорила – и я мгновенно переношусь назад во времени и пространстве. Я пятилетняя девочка – невинная, ничего не понимающая, – которая смотрит, как за стеклянной дверью собирается весенняя гроза. Меня окутывает запах дождя и сырой земли, так что даже рот увлажняется.
Прямо напротив моего носа на дверь садится бабочка размером с ворону, с синим светящимся тельцем и крыльями, как будто сделанными из черного атласа. Я взвизгиваю, и она, сорвавшись с места, зависает в воздухе, поддразнивает, приглашает поиграть.
Сверкает молния, обрушивая сверху поток света. Мама всегда говорила, что опасно выходить на улицу во время грозы… но бабочка, вся такая прекрасная, порхает, завлекает меня, обещает, что ничего страшного не случится. Я складываю стопкой несколько книг, чтобы дотянуться до дверной задвижки, и выхожу во двор, чтобы потанцевать с бабочкой среди клумб. Между пальцами босых ног выдавливается грязь…
Мамин крик заставил меня поднять голову. Она бежала к нам, вооруженная садовыми ножницами.
– Голову с плеч долой! – вопила она и срезала все цветы, на которые садилась бабочка. Чашечки так и отлетали от стеблей.
Загипнотизированная маминой энергией, я побежала к ней. Дождь поливал нас, молния озаряла небо. Я думала, что мама танцует – и вытянула руки ей навстречу. А потом споткнулась.
